02 июня 2020 22:57

02 июня 2020 22:57

фото: yandex.ru

Моя чужая молодость

Тамаре Петкевич, актрисе, театроведу, писательнице-мемуаристу, 29 марта исполнилось бы 100 лет. Её молодость прошла в заключении, в колоннах Севжелдорлага

Тамара Петкевич родилась в Невеле, росла и училась в Ленинграде. Известность и признание пришли к ней в конце жизни. Но прежде были доносы, предательства, тюрьмы, лагеря, ссылки, годы трагедий и потерь, встреч и расставаний, поиска сил, смысла жизни и обретения мужества. После ареста, в начале 1943-го, нескольких месяцев тюрьмы и лагеря в Киргизии она прибыла этапом на Север.
Семь лет провела в заключении: сначала на общих работах, потом в лазарете, передвижном театрально-эстрадном коллективе (ТЭК) Севжелдорлага, состоявшем из заключённых. Вся молодость прошла за колючей проволокой. Говоря языком Марины Цветаевой, «…моя чужая молодость, мой сапожок непарный».

Тамара Владиславовна шагнула за лагерные ворота в 1950-м, но, лишённая права вернуться в Ленинград, на некоторое время осталась в Коми АССР, работала в клубе в Микуни, гастролировала по республике с труппой драмтеатра из Сыктывкара.

Она разделила судьбу миллионов советских людей минувшего века. Арест и расстрел отца. Гибель матери и одной из сестёр в блокадном Ленинграде. Пребывание другой сестры в детском доме. Множество предательств, среди них предательство мужа, затем лагерного друга, который отнял у неё единственного сына. Смерть в лагере бесконечно любимого человека Николая Теслика. А потом годы ссылки, работа в провинциальных театрах, поиски сына, реабилитация и мучительное возвращение в «вольную» жизнь...

В Коми остались дорогие ей могилы, которые она навещала. Она говорила: «Это вынести невозможно. К какому имени не притронешься – такая боль! Я всё время помню драму, муку их жизней. У меня такое чувство, что я виновата перед невинно погибшими, что я муку должна как-то искупить». Она ощущала «неотменимую потребность вернуть в жизнь хотя бы некоторые имена, обстоятельства прежних лет и судьбы ушедших людей». И сделала это, написав свою великую книгу «Жизнь – сапожок непарный».

Моё мимолетное знакомство с Тамарой Владиславовной состоялось в пору журналисткой юности, в конце октября 1996 года. Тамара Петкевич, будучи проездом в Сыктывкаре, давала интервью моей коллеге Анне Сивковой. Когда я вошла в кабинет, беседа уже закончилась, и Анна с гостьей обсуждали за чашкой чая житейские вопросы. Эта короткая встреча навсегда запала в душу. А статная, величественно красивая женщина с пышной копной седеющих волос, обаятельной улыбкой навсегда осталась в моём сердце. Её глубокий, спокойный и ровный голос запомнился навсегда…

Много позже прочитала её книгу «Жизнь – сапожок непарный», а совсем недавно продолжение – «На фоне звёзд и страха». В прошлом году в Санкт-Петербурге нашла ещё одну книгу «Шёпот пепла», связанную с Тамарой Петкевич, – сборник писем, адресованных Тамаре Владиславовне её другом и главным учителем, режиссёром, учёным Александром Гавронским. Прочитала в одну ночь и с огромной радостью преподнесла Анне Сивковой – в знак признательности за ту единственную встречу с Тамарой Петкевич, которую она мне подарила.

Тамара Владиславовна покинула этот мир 18 октября 2017 года. Она прожила долгую и исключительно достойную жизнь. Выжила, выстояла, не сломалась, не замкнулась. Сумела рассказать о том страшном времени. Она всё проживала с какой-то особой остротой, видела каждый миг жизни, каждую её песчинку необыкновенно крупно. Каждое её слово выстрадано душой и сердцем.

– Я, в общем, изумляюсь и жестокости жизни, и мудрости, с которой она пересчитала пережитое на отрицание, на проклятие и на любовь. Тому, что благодаря способности слышать и любить людей душа каким-то чудом восторжествовала над ненавистью, порождённой бесчисленными унижениями неволи. Благодарю жизнь за всё человечное, что встретилось на пути, – сказала она в одном из интервью.

Невозможно читать её книги без слёз. Это не бытописание ужасов, пережитых в годы её «чужой молодости». Это книги, закрыв которые, хочется жить. Которые обладают невероятной спасительной силой. Это азбука выживания, исцеления души, в каждой строчке сквозит завет нам: «Вы должны жить! Это безумие не должно повториться!».

С тех пор как я стала работать на Северной железной дороге, для меня особым смыслом наполнены названия станций Вельск, Урдома, Межог, Светик, Княжпогост, Ухта, Инта…


Жизнь – сапожок непарный (отрывки)

Светик

 

…Поезд шёл уже по одной колее. – Вторую, видно, нам строить придётся, бабы, – произнёс кто-то.

 

…Станция Светик. В какой мы географической точке? Понятно, что Север, но где?.. Как и железнодорожная станция, лагерная колонна называлась «Светик». Название опровергалось решительно всем.

 

…Я попала в бригаду по распилке стволов. Пилили весь день, до отупения, до боли… сверх неё, до одеревенения и далее… Ни выпрямиться, ни разогнуться. Кровавые мозоли появились тут же.

 

Уже через месяц непосильная работа оболванила, превратила в бесформенный ком. Чудовищное «надо», которому так рабски был подчинён, по-паучьи высасывало кровь, нервы, кости, всё имевшееся и то, что могло бы быть.

 

Ночью в бараке топилась печь, сушились намокшие за день портянки, брюки, бахилы. Хотелось вырваться из него, глотнуть воздуха, но тут же дурел, засыпал, несмотря на клопов.

 

Межог

 

Межогская колонна совмещала в себе психиатрический корпус, детский приёмник, лазарет, парниковое хозяйство и другие работы.

 

После штрафной колонны, среди незнакомых людей я чувствовала себя зажатой, никак не могла расправиться. Это усугубляло крайне скверное физическое самочувствие. Все было немило, смутно и тягостно. Только некоторое время спустя пришла ошеломившая меня догадка: я беременна!

 

Необходимость разобраться в случившемся, прийти к какому-то решению гнала меня из многолюдного барака в уединённый угол зоны. Я пыталась обрести в себе объективного советчика, но всё более впадала в отчаяние и панику.

 

…Ведь это же лагерь! После рождения ребёнка предстоит пробыть здесь более четырёх лет. Справлюсь ли? Выдержу ли?..

 

…Когда же, если не сейчас? У меня будет ребёнок! Наперекор всему. Будет дитя, которому я отдам сердце. Не станет выматывающей тоски и чёрного омута одиночества. Я хочу иметь ребёнка!

 

…Чудовищным виделся сам факт того, что маленькие дети, которых посмели произвести на свет, живут за проволокой. О чём я помышляю? Безумие! Это преступно.

 

Столько прошла в Никуда, а ребёнок – это подлинность! Я поверила в то, что, предаваясь материнству, сменю страдательную зависимость от общества, своё арестантство на глубокие, извечно человеческие связи с жизнью.

Княжпогост

 

…Основной задачей ТЭК было обслуживать рабочие колонны Севжелдорлага, давать на них концерты. Вагона у ТЭК в тот период не было. Доезжать до колонн приходилось попутными поездами. Конвоиры теснили пассажиров, освобождая для нас несколько купе, чтобы мы не общались с вольными. Но вольные и сами шарахались от нас. Поначалу это ранило. Потом привыкли и к этому.

 

Замелькали названия станций: Висляна, Иосер, Жешард, Тобысь, Ираэль, Мадмас, Шежам, Микунь… Убогие станционные домишки выглядели вполне невинно. Колонны отстояли от них в двух, пяти, десяти километрах и более. От станций шли к колоннам пешком.

 

…Бараки на колоннах были переполнены. Нас размещали где попало: в комнатушках при конторах, при медпункте или клубе. Топчанов не хватало. Спать приходилось и на полу, и на столах.

 

Утром репетировали. Вечером давали концерт.

 

Пришедшие из леса или с погрузок работяги, узнав о нашем приезде, спешили отмыться, быстрее поужинать и заполняли клуб или преображённую в него столовую. В первые ряды усаживались вохровцы, за ними – зеки.

Начинался концерт. Все смолкали.

 

Я знала по себе, что на глухих лагпунктах в тайге человеку, которого дубят недоеданием и непосильным трудом, начинает казаться, что на земле давно уже нет ни музыки, ни песен.

 

Наш приезд напоминал о забытом поэтическом слове, подтверждал, что рифма, ритм и размер существуют, следовательно, есть цикл, начало и завершение, а значит, если Бог даст – спасение возможно. На сцену выходили Аллилуев и Головин, тенор и баритон. Положив руку на плечо друг другу, они запевали всем знакомое: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море…».

 

У притёртых друг к другу заключённых-зрителей в арсенале средств для разрядки душевной боли имелось одно: горючие слезы. Заглядывая в дырочку боковой «кулисы», я видела, как безудержно они лились по измученным лицам мужчин и женщин. Неотрывно глядя на этих людей, сама утирая слёзы, я свято уверовала в то, что мы необходимы друг другу. Только эта вера гасила неуходящее чувство вины за то, что нам в ТЭК неизмеримо лучше, чем им.

 

Слёзы сменяла улыбка, когда выходила танцевальная пара, потом акробаты. …Я как счастья ждала ежевечернего спектакля. Выход на сцену стал смыслом жизни.

 

Ухта

 

…Севернее нашего кучно располагались другие лагеря: Устьвымский, Ухтинский, Абезьский, Интинский, Воркутинский. Лес, месторождение нефти, угля определяли их производственный профиль. В каждом из этих лагерей имелась либо своя агитбригада, либо театральный коллектив.

 

Вообще у начальников северных лагерей иметь у себя талантливую труппу считалось «хорошим тоном». Начальник Воркутинского лагеря Барабанов, к примеру, славился тем, что «крал» интересных актёров из близлежащих лагерей, оформлял на них наряды через ГУЛаг. Про Воркутинский лагерь говорили: «Ну, там настоящий театр, там известная Токарская!».

 

Ухтинская концертная бригада тоже имела славу высокохудожественной. В целом процентов на восемьдесят она действительно состояла из профессионалов. Руководил бригадой Эггерт, которого многие знали по фильму «Медвежья свадьба».

 

…В Ухтинском лагере всё казалось осмысленным, технически оснащённым. Даже дороги, по которым нас возили, были превосходными.

 

Геологами в Ухте была найдена тяжёлая нефть, которую добывали шахтным способом. До этого обнаружили радиоактивную воду.

 

На берегу небольшого озера нам показали коттеджи: «Там размещается палата мер и весов, как в Москве. Работают засекреченные заключённые-специалисты».

 

Удивляли и таинственные лаборатории, и строительный размах. Более же всего прочего – земля, задаривавшая свою страну неожиданными, удивительными богатствами.

 

Неизменной и здесь оставалась главная величина: неисчислимое количество заключённых.

 

…Во время войны, когда Донбасс был отрезан от Ленинграда, Ухта и Воркута приняли на себя функции северных кочегарок.

 

Первый поезд по новой железной дороге, проложенной заключёнными в болотистой местности, вели также заключённые машинисты. Приехавшее начальство бесстрастно наблюдало, как радовались и плакали невольники-первопроходцы, одолев свой первый рискованный рейс.

Как и многое другое, из композиции было изъято всё, что касалось заключённых. Лишившись главного: кем, как, чьими руками была построена дорога, правда переставала быть таковою. Вместо неё в жизнь входила дутая история очередной стройки пятилетки. Такое слагаемое, как лагеря и зеки, страна не вписывала в свою историю, объявляя этот факт как бы несуществующим, фальсифицировалась история как таковая.

 

Позже, когда я вышагивала после концертов по уложенным заключёнными шпалам немалые вёрсты, на меня не раз из глубин сознания наваливался натуральный ужас. Лунными ночами стальные рельсы мертвенно отсвечивали, и призраки оживали.

 

Инта

 

В Инту мы приехали в день выборов в Верховный Совет. Из чёрных тарелок репродукторов, развешенных на столбах, неслись звуки бравурных маршей. Вьюга злобно расправлялась с флагами. Приехавшие из дальних чумов и селений коми в шубах, меховых унтах выпрыгивали из-под оленьих шкур, степенно поднимались по ступеням Дворца культуры, чтобы там проголосовать за неизвестного им, «продиктованного сверху» кандидата, за нечеловеческий общественный строй. Мне, получившей к своим семи годам заключения три года лишения избирательных прав, участие в этой общегражданской обрядовой процедуре было заказано.

 

А утром следующего дня предстала более достоверная интинская картина: мимо театра на работу вели заключённых. На телогрейках у каждого из них был нашит грязно-белый лоскут с четырёхзначной цифрой. Здешние лагеря числились в ранге «особого режима». И меня, отсидевшую срок, эти номера на человеческих спинах каторжан сразили. Я вспомнила человека, привезшего в тридцать восьмом году из Магадана весть об отце: «В лицо вашего отца не знал. Мы все там ходили под номерами».

 

Ижма (ныне Сосногорск)        

 

На один из спектаклей было продано всего двадцать билетов. Дирекция посовещалась и решила отменить спектакль. Было восемь часов вечера. Временем можно было распоряжаться по своему усмотрению. ТЭК двигался параллельно нашему маршруту. Мы – в Ухте. Они – в Ижме. Расстояние между нами – двенадцать вёрст. Годилась же, в конце концов, на что-то свобода?

 

Я бросилась на вокзал. Все поезда ушли. Последний автобус также отошёл пятнадцать минут назад. Но отказаться от мысли увидеть Колю я уже не могла.

 

– Где дорога на Ижму? – спрашивала я у местных.

 

– Глядя на ночь? В этих лесах всякое случается. И волки водятся.

 

Мороз крепчал. Вокруг ни души. Я то шла, то бежала, почти неслась к тому человеку, который писал: «Ты – целый мир, единственная, любимая! Хочу к тебе! Перетерплю всех терпевших когда-то и нынче. Готов отдать десять лет жизни, только бы уже быть рядом с тобой, помогать во всём. Залечу самые глубокие твои раны. Брежу тобой. Иногда задаю себе вопрос: есть ли ещё на свете такие, как ты? Светлая, добрая, настоящая! Нет моей любви ни границ, ни времени. Прими боль любящего, радость любимого…».

 

Железнодорожный узел Ижма. Пути, пути, пути, запруженные, заставленные товарными составами. Их несколько сотен. Не найду? Вагоны ТЭК отличаются одним: у крыши освещённые зарешёченные щели. Была уже глубокая ночь. Нашла. Постучала. Сонный голос спросил: «Ну, кто там? Чего надо?».

 

Назвалась. Там закричали: «Коля! Коля!». Закопошились. Отодвинули дверь. С охами, ахами втащили замерзшую, «похожую на снежный ком», как кто-то свирепо ворчал. Вскипятили воду…

 

На несколько часов я была среди своих, рядом с родным и любимым человеком. И я перевела дыхание.

 

Княжпогост

 

Рано утром 27 июня, приехав из Микуни, я вышла из поезда в Княж-Погосте. В кармане у меня лежало разрешение на третье свидание с Колюшкой. Я могла сама его умыть, поправить ему постель.

 

Тут же на перроне ко мне подошли незнакомые мужчина и женщина:

 

– Держитесь, Тамара Владиславовна, мужайтесь. Ваш Коля умер. Сегодня ночью, около пяти часов.

 

Где-то была. Не знаю. Не помню.

 

Вдруг полоснула мысль: «Его, моего Колюшку, сбросят в свалочную яму для заключённых! Неизвестно где». В Ленинграде маму выбросили на лестницу, сбросили куда-то Реночку и отца свалили в яму где-то на Колыме. Теперь Колю? Я не мо-о-огу-у! Я не смо-о-гу-у этого вынести…

 

Пошла на ЦОЛП к старшему надзирателю Сергееву. Он сидел на вахте.

 

– Если есть на земле хоть что-то, самое малое, если хоть где-то и что-то есть вообще…

 

Он не дал договорить. Сжал челюсти. Голос дрогнул. Я не могла в том ошибиться:

 

– Всё! Всё! Идите ройте могилу на кладбище. Придёте в три часа ночи сюда. Я вам отдам его.

 

– М-м-м-м-м-м-м…

 

На городском кладбище наняла кого-то вырыть яму. К трём часам белёсой июньской ночи уже сидела на куче брёвен у вахты ЦОЛПа.

 

Припадая на больную ногу, из зоны вышел надзиратель Сергеев. Направился ко мне. Я испугалась: передумал? Откажет? Он коротко глянул, протянул сверток: мои письма к Колюшке. Сам вынес их из зоны. «За вещами придёте завтра», – сказал.

 

В тишине июньской ночи пятидесятого года заскрипели ворота лагерной зоны ЦОЛПа, медленно открылись. Оттуда выступила лошадь с дрогами. На них стоял сколоченный заключёнными друзьями гроб с Колюшкой.

 

…Стальноглазый надзиратель вложил мне в руки вожжи:

 

– Везите!

 

Дорога шла через посёлок. У некоторых домов стояли люди. Колюшку знали. Любили. Крестили. Плакали.

 

Спасибо им! Тем, кто стоял. Кто вышел той ночью.

 

…Засыпали могилу. Коли больше не было. И времени не стало. Не стало и меня.

 

Легла на холм. Земля была живой. Потом кто-то тряс меня за плечо:

 

– Не дело так. Хватит. Завтра опять придёте. Здесь нельзя одной оставаться, – уговаривал старший надзиратель Сергеев.

 

Почему он отдал мне Колюшку? Почему разрешил похоронить на кладбище, всё взяв на себя?

 

Долгие, долгие годы, десятилетия всегда и навсегда помню вас, стальноглазый хромой надзиратель Сергеев. Кланяюсь вашему человеческому сердцу!..



Галина Лавриненко
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30