13 апреля 2021 05:15

13 апреля 2021 05:15

Ворошиловский стрелок

... Так они прощались с новой жертвой невиданного доселе государственного порядка

- Кривопупенко, ты не дрейфь, - командир взвода стрелков Шаронов погладил свои усы, словно в чём-то одобряя их как маскировку:   из-за них   было непонятно, говорил он всерьёз или улыбался. Сейчас он говорил таким тоном, будто перед ним была девушка, которую он готовил к совращению. – Выходим из трибунала после оглашения приговора и идём по коридору, как будто в камеру возвращаемся. А после тринадцатой, есть поворот влево, двадцать шагов и тупик, хотя также влево есть ещё одна дверь. Она – на улицу. Там нет ни охраны, ни замков, просто снаружи стоит машина. Она увозит трупы. Если плохо сделаешь, увезёт два…

На этот раз у Шаронова усы дрогнули, и было ясно, что он почти смеётся: «Одним мертвяком будешь ты».

Трибуналом была комната, которая использовалась как красный уголок. На глухой стене висел плакат, славящий курс партии. Он был прикреплён почти под потолок, а ниже, слегка под углом, – портреты Ленина, Сталина и Карла Маркса. На них вожди и теоретик-могильщик капитализма были красивые и мудрые. И они неотрывно следили нарисованными глазами за передвижениями людей внизу.

1.jpg


У этой стены стоял стол со стульями. А напротив двери, шагов пять от неё, застыл в одиночестве стул, покрытый чехлом из какой-то непонятной ткани и какого-то непонятного цвета. Про этот чехол говорили, что он всегда мокрый. Взрослые мужчины, сидя на нём, писались как пятилетние дети. Чаще они стояли, вцепившись в этот стул, словно тот был последней надеждой.
Всё менялось постепенно в этой комнате. Стол года два назад привезли новый, а три стула к нему подобрали получше, с высокими резными спинками, «как в каком-то аглицком замке», по выражению старшины хозяйственной роты, который почему-то не боялся что за такое сравнение донесут, и занавески на окнах не такие как в 1935 году, а из тонкого льна.
Но лишь одинокий стул не трогали. От него шла тканая дорожка к столу, за которым заседала тройка трибунала.
В последнее время не было ни одного заседания, проходившего больше четверти часа. Может потому, что судьям было всё ясно, и перечислять прегрешения изменников Родины казалось даже роскошью для тех. А может, потому, что к трибуналу примыкала небольшая столовая для комсостава, в которой всегда были горячие наваристые щи, свежеиспечённый хлеб и сто граммов очищенной известкой водки. И военный суд спешил отметить ещё одно очищение от «гниды» социализма и будущего коммунизма.  


В дверь напротив впускали подследственных из караулки, в которой сидел дежурный наряд. Вот здесь-то и обучал командир взвода своего нового подчинённого искусству убивать.


- Ты, Кривопупенко, после поворота в тот  тупик, снимай с предохранителя наган, подходи близко к арестованному, дуло к затылку и на пятый шаг – нажимай на курок.


- А нельзя ли поручить кому-нибудь другому? Пусть это сделает Задвигайло. Он же с нами в наряде? – хмуро предложил Кривопупенко. Он не был готов именно к такому повороту в своей судьбе. Ещё вчера вечером, уходя в свой первый наряд из дома, он говорил жене, что ему доверили новый пост, ну и само собой разумеется, будет паёк получше.


- Ты же, Паша, лучший стрелок в дивизии, - с гордостью говорила Марфа в ответ. – Как же тебя не могли не заметить! В прошлом году сам Климент приезжал, чтобы вручить тебе значок. Вот и предложили…


Кривопупенко думал, что смеётся над ним Шаронов, обучая целиться в затылок с десятка сантиметров. Да сядь на голову человека муха, он, Павел Кривопупенко, с полсотни метров попадёт в неё. Когда он служил в дивизии, приезжал корреспондент какой-то газеты, и предлагал поставить ему на голову яблоко. Обещал: «Собьёшь, напишу о тебе как об Уленшпигеле!» Он и яблоко тогда привёз, и отошёл от Павла недалеко, чтобы испытать его. И Кривопупенко с разворота, не целясь, срезал у яблока верхушку с хвостиком. Его чуть не отдали под трибунал, да на следующий день сам Ворошилов потребовал меткого стрелка к себе. Наградил, а штабисту сказал, что надо держать кадры в руках...


«Шон, зер шон!» - стоит до сих пор в ушах корреспондентское восхищение. А здесь этот Шаронов.


Дверь трибунала открылась. Сначала показался арестованный, затем, с оружием в руках, Задвигайло.


В проём двери Кривопупенко увидел, как члены трибунала о чём-то громко говорили и смеялись. Ничего не указывало на то, что этому человеку в брюках, заправленных в сапоги, с красной полосой, какая бывает у высшего комсостава, в гимнастёрке без ремня и погон, объявили о высшей мере наказания. С уточнением: «привести немедленно в исполнение».


Цепкий взгляд арестованного остановился на Кривопупенко.


«Мать твою, - ударило как током Павла, - это же комдив  Радченко! Сам Степан Семёнович!»


Но у бывшего командира ничего не отразилось на лице: ни взглядом, ни губами он не дал знать, что лично знает стрелка. Он шагал уверенно, словно на плацу, держа, как обычно, руки за спиной.


Они, трое из команды конвоя и фельдшер Христенко, вышли в коридор и двинулись в сторону камер.


Воцарилась странная тишина. Узники там, за тяжёлыми, обитыми железом дверьми, знали об этих последних шагах арестованного. Это был ещё один сухой щелчок взведённого курка – уводили надежду на справедливость. И молчали, прощаясь с новой жертвой невиданного доселе государственного порядка. Даже в четвёртой камере стало тихо, хотя там уже вторую неделю сидел какой-то полупомешенный и всё, как в таких случаях бывает, кричал, что напишет письмо Сталину. И всех их здесь перестреляют! Он кричал, что спас Родину в 1934 году, когда была заброшена группа немецких шпионов с целью убить Самого.


Камни тюрьмы глухо передавали незамысловатую передачу точками Морзе: «Идём, идём, идём!» Но на этот раз диссонансом был шаг самого арестованного. Это был шаг железного командира, и его конвой еле поспевал за ним.


И всё-таки кто-то не выдержал и крикнул:


- Степан! Прощай, друг! Ты настоящий коммунист!


Этот возглас не внёс ясности в души затихших арестованных. Он спровоцировал множество вопросов, смял всю картину действительности в скомканную бумагу с неудачным вариантом допроса. Разве это застенки врагов их страны, в которых убивали настоящих коммунистов? Тогда где эта страна?


К той двери двинулись двое из дежурных, Радченко уводили, а за его спиной раздался скрежет отодвигаемого запора и открывшейся двери. Сейчас носками сапог будут «воспитывать» оратора.


Вот и тринадцатая камера. Поворот.


Два, три, четыре шага…


Неожиданно комдив развернулся на ходу и остановился:


- Паша, не промахнись, - сказал он, глядя в глаза однополчанину.


- Я не промахнусь, - тотчас же за Кривопупенко ответил Шаронов, он держал в руках свой наган.


- Я знаю, - ответил не глядя на Шаронова, Радченко, - что тебя расстреляют здесь же и скоро…


Раздался громкий хлопок. Шаронов упал, сражённый метким выстрелом в висок. Задвигайло поднял было свой наган. Но тоже был убит.


- Что они там мажут на всю тюрьму…


Это крикнул начальник коридорной охраны.


Он кивнул головой двоим из караула, и пошёл в направлении тупика. Как только показались все трое, Кривопупенко уложил и их. Фельдшер сидел у стены, прикрыв свою голову руками. А ворошиловский стрелок стоял у двери, в которую вытолкал своего командира. Затем нырнул во двор сам. Он бросился к кабине крытого грузовика. Там уже сидел комдив, а водитель завёл мотор.


Но отъехали они недалеко, даже и не приблизились к воротам.


В них, в том числе и невинного водителя, стали стрелять со всех сторон– и с вышек, и с колена, стоявшие в охране.

Голова шофёра упала набок, словно давая возможность крови лучше стекать из ранки за ухом. Комдив схватился за баранку, машина стала петлять по двору, несясь стремительно к стене одного из задних корпусов тюрьмы.


Перед этим, Кривопупенко, увидев надвигающуюся на них массу из сложенного кирпича, услышал выкрик своего бывшего комдива:


- Вот она, правда!


Шёл май 1937 года.

Владимир Вейс
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30