14 августа 2020 04:52

14 августа 2020 04:52

фото: Архив «ДВМ»

Память сильнее времени

О непростых фронтовых годах в своей книге рассказал ветеран Великой Отечественной войны Яков Яковлевич Забара

Эти воспоминания я писал фактически всю жизнь. Начал их сразу, как только вернулся с войны, с февраля сорок пятого, и продолжал все последующие годы. Я старался зафиксировать хотя бы отдельные эпизоды и факты, пока они были ещё свежи в памяти…

75-летие Победы!.jpg

Недалеко от Воронежа остановились в чистом поле. Все тут же высыпали из вагонов. Сбежали мы с насыпи на берег реки и – замерли в испуге от увиденного. По Дону плыли трупы – набухшие, посиневшие, ко всему безразличные, лицом вниз, со вспухшими спинами. И мы, желторотики, всё смотрели и смотрели на это ужасное, умом неохватное бесчеловечье. По Дону плыла смерть в своём самом натуральном виде. И нам трудно было определить, кто это плывёт по реке – наши или ихние…

Наблюдение – занятие весьма утомительное. Очень быстро устают и начинают слезиться глаза, устаёт и всё тело. А если наблюдение ведётся к тому же вблизи противника да ещё с места, просматриваемого этим противником, то оно становится и весьма рискованным, опасным. Поэтому-то мы, замаскировавшись, вели себя тише воды, ниже травы. Знали: если фрицы обнаружат нас в дневное время, нам не уйти. Мы по­очередно смотрели в бинокль на ничего не подозревающих немцев, и они, немцы, казалось, находятся так близко, что поневоле брала оторопь, становилось не по себе. Фрицы вели себя спокойно, уверенно и, я бы сказал, даже нагло. Мы для них как бы не существовали. И словно бы это и не они были разгромлены сначала под Москвой, а потом и под Сталинградом. Они мало обращали внимания на наш передний край, попросту игнорировали и нашу оборону, и наших солдат. Самые нахальные из них то в одном, то в другом месте обнажались по пояс, распластывались на брустверах своих траншей, загорали...

Так продолжалось весь день. Но, когда солнце уже наполовину ушло за горизонт, по нашему окопу, не совсем правда точно, резанула короткая пулемётная очередь. Немцы всё-таки что-то заподозрили. Засекли, наверное, отблеск линз бинокля. Мы с Толей не учли, что последние лучи солн­ца теперь били нам прямо в глаза, и продолжали пользоваться биноклем. Вот что значит неопытность. Второй пулемётной очереди дожидаться не стали. Вьюнами выбрались из окопа и ползком-ползком, не отрываясь от земли, заспешили к  своим. Уже отползли метров на сто, как в направлении оставленного нами окопа прошелестела ещё одна очередь, затем ещё одна... Мы поняли: немцы нас не видят, они продолжают вести огонь по тому месту, где засекли отблеск. Это нас и выручило. Мы вполне благополучно добрались до своего передка и с большим облегчением свалились в родные траншеи. Никто не похвалил нас и не поругал. Ничего особенного не случилось.

Обыкновенное дело…

Группы разведчиков, сменяя одна другую, днём и ночью изучали, ощупывали глазами каждый бугорок и каждую выемку перед немецкими траншеями, стараясь обнаружить и засечь пулемётные гнёзда, другие огневые точки врага. Мы без устали выискивали слабое место в обороне противника, чтобы воспользоваться им для захвата «языка». Но не так-то просто было найти такое место. Казалось, фрицы нигде не дали слабины. Нас и немцев разделяла нейтральная полоса. Это только так считалось и говорилось – полоса. В действительности между нами пролегала не узкая полосочка ничейной земли, а довольно-таки широкое пространство. От наших траншей до немецких было не менее километра. Мы зарылись в землю по эту сторону заболоченной, наполовину заросшей осокой и камышом речушки, а немцы – по ту, на холмах, небольших высотках. Их берег был несколько выше нашего, и это было на руку фрицам.

Впереди у меня будет ещё почти полтора года фронтовой жизни, и, сколько я помню, немцы, отступая, как правило, закреплялись на высотах, мы же очень часто залегали и окапывались там, где нас останавливал шквальный огонь врага, нередко – в низинах. Вот и приходилось потом солдатам то и дело штурмовать высоты и высотки большие и маленькие, крутые и пологие, имеющие свои обозначения на военных картах и безымянные. Как ни горько признаваться, но враг нередко навязывал нам свою волю, даже отступая. Немцы были умелыми вояками. Ближе, чем на бросок гранаты, они нас к себе не подпускали. Мы возвращались ни с чем. Не сопутствовал успех и другим группам.

Фото (Архив музея Истории ДВЖД): Гвардии рядовой, разведчик Яков Забара. 1 октября 1944 года

На очередном рубеже немцы снова попытались задержать наше продвижение. Они опять окопались на высотах, и мы опять поползли за «языком». И в какой-то момент я попятился назад. Я не хотел этого, я пытался противостоять этому, но какая-то посторонняя сила всё решала за меня, помимо моей воли. Со мной такого ещё не случалось. Я чувствовал себя отвратительно. Я не мог не признать, что поступаю нехорошо, но ничего не мог поделать с собой. Мною управлял кто-то другой... Пока ползущий вслед за мной старший группы не постучал в подошвы моих ботинок: чего, мол, пятишься, вперёд надо. Это был ещё мало знакомый нам старшина, прибывший в наш взвод сравнительно недавно и возглавивший вот этот поиск. Он постучал в подошвы моих ботинок, и с меня будто спала какая-то пелена. Голова стала яснее, я словно бы освободился от какого-то наваждения. Хорошо, что стояла тёмная ночь и никто из остальных разведчиков не заметил моей минутной слабости.

Немцы обнаружили нас неподалёку от своих траншей и всё осветили ракетами, застрочили из автоматов, забросали нас гранатами. Я почувствовал, как шевельнулся короткий волос на голове. Потом дома, в расположении взвода, обнаружил, что головной убор пробит малюсеньким осколочком немецкой гранаты, который и застрял в темени. Он пробил кожу и задел кость, но неглубоко. Осколочек я вытащил сам и ни в санроту, ни тем паче в санбат не пошёл. Ранка хотя и кровоточила, но скупо и недолго. По сути, это была только царапина. А не отползи я на полметра назад? Наверняка этот осколочек уложил бы меня на месте. Вот и не верь после этого в предчувствие! Я очень переживал за тот свой поступок. Беспокоился, что старшина обнародует ночную историю в назидание другим. Но он не придал никакого значения ночному эпизоду. И я был благодарен ему за это. Судьба не преминула ещё больше успокоить меня. В следующий раз, когда мы опять поползли за «языком», я стал свидетелем, как невольно попятился назад сам старшина. Я один видел это, и старшина знал, что только я был случайным свидетелем теперь уже его секундной слабости. Ни он, ни я даже виду не подали, что поняли друг друга. Мы были квиты…

Ночной образ жизни постепенно становился для нас обычным явлением. Мы легко меняли местами слагаемые суток, ориентируясь на одну лишь луну. Она нам мешала всегда, и мы всегда избегали лунного света, действуя только в тёмное время. Мы научились запросто бодрствовать всю ночь напролёт или запросто же могли задавать храповницкого чуть ли не весь день, беспокоясь, конечно, лишь о том, чтобы не прозевать, не проспать обед. О еде мы помнили всегда, в любой обстановке и, пожалуй, в любое время суток. Так уж устроен солдат.

Фото (Архив музея Истории ДВЖД): Книга «Моя война. Воспоминания рядового солдата» была издана в Хабаровске в 2001 году

Мы постепенно начали приобретать довольно-таки странное качество, которое, чем дальше, тем больше, совершенствовалось. Наш сон становился настолько чутким, что после него мы с большой точностью могли рассказать, что случилось вокруг во время нашего сна, и рассказать во всех подробностях. И в то же время после такого сна, неважно когда – днём ли, ночью, мы чувствовали себя вполне отдохнувшими. Организм сам приспосабливался к войне, к неустроенности и постоянной опасности. Солдат находился как бы в двух состояниях одновременно: его мышцы, его тело отдыхали, а подсознание, механизм защиты действовали, бодрствовали. Солдат и во сне находился в боевой готовности…

Мы, как всегда, шли ночью по нейтралке, не опасаясь, что нас заметят и обстреляют немцы. До них было ещё порядочно, и пока можно идти во весь рост. А вот за тем кустарником поджидала нас беда. Меня ударило, накрыло огненным взрывом, приподняло над землёй и бросило в чёрную бездонную пропасть... Я исчез от самого себя. Я абсолютно перестал ощущать себя, своё тело... Вместо меня была сверлящая, всё возрастающая боль. И ничего другого... Очнулся не то в санбате, не то в госпитале. Я был привязан к столу, а на мне – на груди и на ногах – лежали молодые девушки медсёстры, не давая мне возможности пошевелиться. Я лежал распластанным на столе без всякой одежды, и врачи продолжали своё дело: извлекали осколки гранаты (нас в ту ночь немцы забросали гранатами) из раздробленного правого локтевого сустава, из обеих ног, из мышц левой голени. Больше всего досталось правой руке. Был не просто раздроблен локоть, но осколки железа впились в кость, причём так глубоко, что об их извлечении пока и думать было нечего. Я исходил криком от боли. Ведь обрабатывали раны по живому, без наркоза. Но сильнее боли был стыд – лежать вот так, обнажённым, под присмотром не только хирурга, но и его юных помощниц.

Так попал я в госпиталь для тяжелораненых в Крюкове-на-Днепре. Здесь сделали новую, более тщательную операцию, наложив новые повязки на раны и взяв локоть правой руки, а заодно и грудь, в гипс. Я долго чувствовал себя неважно, не вставал с постели, никуда не выходил, не мог. Сутками лежал недвижимо на койке. Однако молодой организм в сочетании с заботливым уходом и активным лечением сделали своё дело. Пришло время, и были сняты швы с затянувшихся ран, оставался лишь гипс на руке, соединённый для фиксации руки в нужном положении с гипсом, наложенным на грудь. Это было крайне неудобно, но тут уж приходилось мириться.

Наступила зима, а я всё ещё валялся в госпитале. Перед новым, 1945 годом, примерно в середине декабря, я избавился от гипса. Радости, однако, не испытал: рука не разгибалась и не сгибалась в локте. Как её зафиксировали в гипсе почти под прямым углом, так она и осталась. Я действовал одной рукой, поскольку правой по-прежнему не мог не то что работать, а даже поднести ложку ко рту, умыться. Рука не доставала до лица. Во всём приходилось пользоваться левой. Сознание, что ты стал калекой, угнетало до невероятности. Я думал об этом днём и ночью, с этой мыслью засыпал и с нею же просыпался. Страшно, чудовищно стать инвалидом в двадцать лет...

Примерно через неделю после выписки меня затребовали назад в госпиталь на какую-то медицинскую комиссию. После комиссии мой лечащий врач-хирург, обаятельная, душевная женщина, сказала: «Поезжай, дружок, домой. Какой ты воин теперь?!» И 24 января 1945 года я лежал на второй полке в общем вагоне и ехал на восток, домой. Рука всё ещё была на перевязи и по-прежнему болела. В вагон, понятно, мы забрались сами. Сначала солдат из Благовещенска, тоже комиссованный по ранению, за ним – я. Со мной получилась заминка. Едва я ухватился левой рукой за поручень, как поезд тронулся. Меня мотануло в сторону, и я понял, что вот-вот окажусь под колёсами. Мой попутчик скрылся в вагоне и ничего этого не видел. Не мог помочь себе и я, правая рука лишь мешала мне. А поезд начинал набирать ход. И тут кто-то снаружи, с улицы, подтолкнул меня, и я лёг грудью на скользкий пол тамбура... Я скосил глаза в сторону уплывающего вокзала и увидел женщину в красной фуражке поверх тёплого платка, дежурную по вокзалу. Это она спасла меня здесь, далеко в тылу, за тысячи километров от фронта…

Отрывок из книги Якова Забара
«Моя война. Воспоминания рядового солдата»

Фото (Архив музея Истории ДВЖД): После выхода на заслуженный отдых Яков Яковлевич занимался военно-патриотической работой с молодёжью

Справка



Яков Яковлевич Забара родился в 1924 году в селе Покровка Приморского края. Воевал в должности стрелка и разведчика в составе 286-го стрелкового полка, 94-й гвардейской Звенигородской стрелковой дивизии на Степном, 2-м Украинском и 1-м Белорусском фронтах.

После войны Яков Забара много и плодотворно работал. Сотрудничал в многотиражках, был редактором хабаровской районной газеты «Сельская новь», заместителем редактора краевой газеты «Тихоокеанская звезда». С 1973 по 1985 год был собственным корреспондентом газеты «Гудок» по Дальневосточной железной дороге. Он – автор книги «Моя война. Воспоминания рядового солдата», изданной в 2001 году. После выхода на заслуженный отдых, являясь членом совета ветеранов управления дороги, активно занимался военно-патриотической работой с молодёжью.
Награждён орденами Славы III степени, Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией» и другими.
Из жизни ветеран ушёл в 2006 году.

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31