29 ноября 2021 14:45

Правила движения по жизни

Кроме театра у юного Сергея Юрского была еще одна страсть – железная дорога.

В поездки он всегда брал любимую книгу «Правила движения поездов по жезловой системе».

– Сергей Юрьевич, ваша мама была пианисткой, преподавала музыку, кормила семью, когда муж был без работы. Не было ощущения, что она хотела реализовать себя в жизни через вас?
– Нет. Хотя это была скромная музыкальная школа Калининского района Ленинграда, у нее были хорошие и результативные ученики. Когда был мамин столетний юбилей – она, как и папа, 1902 года рождения, – я был в Питере, купил цветы и зашел в эту школу, ни на что, собственно, не рассчитывая. Все очень бедно, пятый этаж жилого дома, без лифта. Встретила какая-то старая женщина – то ли техничка, то ли уборщица, то ли секретарь. Довольно хмуро ответила, что никого еще нет, скоро придут. Я назвал имя мамы, и лицо у нее совершенно изменилось: «Кто вы? Боже мой, Сергей Юрьевич, как же, Евгения Михайловна...» Тут появляется другая, сравнительно молодая женщина: «Я же пришла сюда работать при ней, я же ее ученица!» Всплеск воспоминаний, мне вручается групповая фотография преподавателей, среди которых и мама. Оставляю букет и ухожу в ощущении, что навсегда обязан этим людям. Точно так же бывает, когда появляюсь в цирке.

– Да, ведь ваш отец руководил всей системой советских цирков.
– В цирке я вырос. Теперь редко там бываю, но когда прихожу, то по каким-то неведомым причинам все – акробаты, дрессировщики, уборщики за слонами, шпрехшталмейстеры, люди в странных фраках – мне говорят: «Привет, Сережа!» Как своему, цирковому. У Алибеков Кантемировых я ездил на коне Ташкенте, когда мне было 14 лет. Уже поколения сменились, а в цирке помнят: этот – наш, в номере был. Папы нет с 1957 года, почти полстолетия, а дети детей знают, что этот – наш.

– А мама с папой вам не нашептывали, что вы – необыкновенный, талантливый, не похожий ни на кого?
– Сюсюкать у нас было не принято. Скорее, наоборот. Помню, мы жили в большой комнате ленинградской коммунальной квартиры. Мне лет четырнадцать. Отрываю листок календаря на стене и говорю: «Смотри, как все совпадает – сегодня умер Достоевский, а родился Чапаев. Это даже символично». Отец в комнате бреется у зеркала, роняет: «Вот никогда не думал, что сын у меня идиот». Мама тоже не ставила перед собой цели воспитать из меня гениального пианиста. Да, я ленился, но и мама была безумно занята, она зарабатывала деньги на жизнь, учила музыке других, а я даже на рояле не играю.
У нас была обычная трудовая семья. Со всеми ее сложностями. Со всеми отклонениями, вроде пьянства отца в определенный период его жизни, особенно когда он остался без работы. Хотя до 35 лет папа был абсолютно непьющим человеком. Создал театр-клуб, в котором был режиссером и актером. Начал сниматься в немом кино, на самом его закате. А дальше полная перемена жизни – в сторону Государственного объединения музыки, эстрады, цирка.
В 1936 году руководитель ГОМЭЦа, старый большевик Яков Ганецкий, не побоялся рекомендовать отца, который был репрессирован, на должность директора цирка в Саратове. И он им стал – такая вот странная ссылка с повышением. А через год случилась так называемая малая реабилитация. Берия отпустил часть последних жертв Ежова, и отец попал в число счастливчиков. Кстати, где-то в 50-м году папа мне проговорился, что на самом деле его фамилия Жихарев, а Юрский – сценический псевдоним, который и прикипел накрепко. Так это было на самом деле или причина иная – могу только строить предположения.

– Как ваш отец относился к советской власти?
– Нынешние плоско мыслящие люди думают, что советскую власть многие ненавидели, но от страха, чтобы выжить, во всем ее поддерживали. Думаю, это неверно. Скорее, была раздвоенность, которую нельзя назвать притворством и которая является для меня самым интересным моментом. Да, ум сопротивляется тому, что вижу, но если все говорят иное, неужели я умнее всех? Помню, когда вышел «Краткий курс истории ВКП (б)», отец читает вслух, комментирует. Вроде с обычной своей иронией, но вместе с тем заключает: «А ведь мысль очень правильная». Вот эту смесь, когда человек искренне пытается понять вдалбливаемое ему, не могу забыть.
Когда отец вступил в партию в 1943 году, это не был поступок конформиста, желающего получить должность. Он искренне хотел быть в партии. И когда его исключили в 48-м году, официально – за протаскивание формализма в советский цирк, это стало для него ударом, и было три года мук. Его все-таки восстановили в 1951 году, и вернули партбилет, и снова поставили руководить – он стал начальником отдела театров Ленгорисполкома.
Отец был не из тех, кто проливал слезы в день смерти Сталина, но он полагал, что может быть большое крушение, поскольку слишком многое держалось на этом человеке.

– Наверняка эти наблюдения помогли вам при создании образа Сталина, роль которого играете сегодня в театре?
– Я партийным людям и партии, в которой состоял отец, никогда не был братом. Когда я вступал в комсомол, отец иначе уже на все смотрел. В последние годы жизни он был настроен к происходящему критически. Говорил вещи, сходные с теми, которые мне однажды сказал Плятт. В свое время были с ним очень близки. Однажды я его спрашиваю: «Как настроение, Ростислав Янович?» – «Не могу сказать, что хорошее». – «Есть причины?» – «Знаете, последнее время у меня нет уверенности, что то, чему я служил, справедливо». И это – Плятт, который без шуток и анекдотов вообще редко когда разговаривал.

– По вам тоже каток прокатился, был период, когда ваше имя исчезло с афиш, из прессы.
– Папа умер скоропостижно и неожиданно. И на третий день после похорон я, тогда еще студент театрального института, пошел показываться в БДТ к Товстоногову. Понимал – теперь семью придется кормить мне. Но еще было чувство, что тебя что-то ведет. Находясь в чудовищном состоянии, я больше часа играл то, что не было моим репертуаром. И был принят. БДТ надолго стал моим домом. Однако в 1978-м меня вызвали в КГБ и сообщили, что актера Сергея Юрского больше нет. Припомнили, что в свое время я осудил подавление «Пражской весны», открыто общался с Солженицыным... Много чего наговорили. Пришлось не только оставить театр, но и уехать из Ленинграда, где для меня работы не было, в Москву.

– В нынешней жизни – свои сложности...
– Сейчас все тяжело. Готовлю вот новую постановку по пьесе Игоря Вацетиса «Предбанник». Надо приспосабливаться к актерам, все заняты – на съемках, гастролируют. Звоню маме актрисы, которую хочу пригласить: «Здравствуйте, это Юрский, я Катю ищу для роли». – «А вы знаете, Катя о театре только через агента разговаривает». – «Извините», – вешаю трубку. Миша Жванецкий, мой старый товарищ, тоже стал через агента жить.

– Сломался?
– А может, взошел. Особенность сегодняшней жизни в том, что никак не определишь, идешь ты по лестнице вверх или вниз. У людей ощущение, что они уже на верхних этажах мира, что еще подъем... И что? А у меня ощущение, что они уже в подвале, и в преисподнюю не надо, потому что последняя ступенька сама отвалится.

– Спектакль когда будет?
– 27 марта на малой сцене Театра им. Моссовета. Так договорились, а я стараюсь выполнять договоренности. Но это – с промежутками на мои гастроли, на их гастроли, на отдых. Не думаю, что мы все время будем репетировать. Я не понимаю нынешнего безумия, когда Даша, моя дочь, полгода репетировала во МХАТе «Гамлета» утром и вечером.

– Сама Даша как на это реагирует?
– Старается не волноваться. Но это странно.

– В кино ваши новые работы мы скоро увидим?
– Я снялся в фильме о Бродском «Полторы комнаты и окрестности». «Полторы комнаты» – так называлось эссе Иосифа. Играю его отца, Александра Ивановича. Это художественный фильм. Первое художественное кино режиссера Андрея Хржановского, но там будет много и анимации, и документалистики, и монтажа всего со всем.

– Как прошли съемки?
– Снимали в реальной квартире Бродского. Ее выкупили на время съемок, обставили так, как было тогда. А все коммуналки питерские похожи, и я там жил, потому как бы побывал заново в том времени. Очень хороший мальчик играл маленького Иосифа. А немаленького играл режиссер Дитятковский – очень-очень похож. Мама – Алиса Фрейндлих. Съемки шли без выходных по 14 часов каждый день. Летом снимали натуру. А осенью – квартиру. Я мог себе позволить такой режим, хоть и был болен. Жил в гостинице в трех минутах ходьбы от съемочной площадки. Жена в Москве, маленьких детей нет, больных в семье нет, кроме меня самого. Но остальная группа – это полсотни человек: техники, обслуживающие люди, шоферы, у всех дети, семьи. Я поразился их терпению. Пытался поднять их на восстание, взывал: «А где профсоюз, где права трудящихся?» Андрей очень на меня обижался, говорил: «Я же работаю». Я не мог ему внушить, что он работает на свою славу, за которую можно, конечно, отдавать свою кровь, но не чужую же.

– И как вам роль в фильме об Иосифе Бродском, которого вы достаточно близко знали?
– Мне было интересно играть Александра Ивановича. Как он сначала с женой, а когда жена умерла – один сидит перед телевизором и смотрит бесконечное фигурное катание с Белоусовой и Протопоповым. А потом – и это хорошо придумано Андреем – он смотрит Нобелевскую лекцию сына в Стокгольме, чего на самом деле быть не могло, потому что он до нее не дожил.

– Что ваш герой по этому поводу думает?
– Ничего. Плачет. Поскольку не понимает, что это за стихи, зачем эти стихи.

– Родители всегда из другого времени. Вот у вас не было ощущения, что отец ждал от вас чего-то такого, в чем вы не оправдали его ожиданий?
– Папа ничего не ждал. И ничего не успел дождаться. Я был очень молод, учился в университете на юридическом факультете, как он советовал, и учился хорошо. Потом перешел в театральный институт, и отец, посмотрев одну-две мои актерские работы, кое-что в них одобрил. И все. Он очень рано умер. Все только начиналось. Он за меня очень волновался, перенося свои сомнения на меня, это естественно.

– Почему он считал, что лучше бы вам стать адвокатом, чем актером? Работая начальником театров Ленинграда, он видел унизительность этой профессии?
– Нет, профессия актера тогда не была унизительной. Как у Чехова сказано: и маленьким литератором тоже быть приятно... Актер – это была профессия образованных людей. Это то, что сейчас сломано. Театральному делу раньше серьезно учились. Если ты работал в БДТ и был занят даже в маленьких ролях, все равно ты – артист БДТ! Или ты артист Театра комедии, где работает Николай Акимов! Или ты артист Театра имени Пушкина, Александринки! Или ты артист кордебалета Мариинского театра! Это все были профессионалы. Это была каста священников, левитов. Отец попросту боялся, что я не потяну. «Нет, ты докажи. Я должен увидеть». Говорил: «У тебя за школу золотая медаль, это ли не расточительство – идти с ней в актеры?»

– Вы говорили, что с детства мечтали стать клоуном. Не тянет вернуться к изначальному идеалу?
– Да я, собственно, этим и занимаюсь. Мне только тиражированные клоуны противны. Когда сорок человек выходят и у всех красные шарики на нос наклеены. Это не клоуны. Клоун – тот, кто отличается от остальных. Странняк. Нищий.
Помню, как создавали премию «Золотого Остапа». Меня приглашали начать это дело. Но я не понял идеи. Год не поехал, два не поехал. В конце концов, когда уже многие получили «Золотого Остапа», все-таки уговорили приехать. Если приехал, надо действовать. Какую-то речь сказал. Но дальнейшее вызвало чувство полной тоски. Организаторы додумались раздать двум тысячам человек бумажные бендеровские шарфики и бумажные фуражки. И по радио громко закричали: «Теперь вы все – Остапы Бендеры». Тошнота к горлу подступила.
А потом меня повели к ресторану, чтобы я участвовал в его открытии. Артистический подвал «Бродячая собака» на Театральной площади. И рядом стоит статуя Бендера. Мне говорят: «Это же с вас делали». «Да, – отвечаю, – но почему вдруг Остап в Питере?» «Потому, – говорят, – что казино придумало это дело, потому что спонсоры».

– Как вы написали: «Что наша жизнь? – Объем продаж!»
– Меня охватывает ужас от того, что люди рвутся в тиражи, что только тираж приносит им доход. 64 серии фильма, 100 серий, тираж, переходящий в бесконечность... Я ведь и в себе с этим борюсь. У меня была колонка в газете, потом ее не стало. Мне говорили: «Сережа, ты был заметный человек! Они тебя уволили?» – «Нет, сам ушел». – «Почему?» – «Потому что это стало превращаться в сериал, в теплое местечко. Значит, надо менять жанр».

Игорь ШЕВЕЛЕВ

Мама запретила играть интердевочку

Александра Вертинская – профессиональная художница, чьи картины не раз выставлялись в лучших галереях мира. Она мастер фрагментарной живописи, любит рисовать пейзажи, портреты.

Как у каждого настоящего художника, ее картины пронизаны особой аурой.

– Саша, ты из известной театральной семьи. Как в твоих руках оказались кисти и краски?
– У меня бабушка – профессиональная художница. Папа – архитектор. У мамы друзья в основном почему-то были художники. У нас часто собиралась художественная компания. Я привыкла с детства сидеть на кухне и слушать разговоры мамы с ее друзьями. Может быть, и это повлияло на мой выбор. А потом мама всегда говорила, что ее профессия актрисы очень зависимая, а моя, наоборот, совершенно независимая.
Хотя мне предлагали несколько ролей в кино. Помню, Петр Тодоровский звал меня в свою картину. Он снимал тогда «Интердевочку» и хотел, чтобы я играла одну из девиц легкого поведения. Я ездила на пробы, и он меня уже утвердил. Но когда мама узнала, кого мне предложили играть, это сразу было отметено на семейном совете.
Элем Климов звал меня в картину «Иди и смотри». Тоже запретили. Потом я все-таки снялась: в картине Саши Орлова я играла молодую Екатерину. Фильм так и не вышел на экраны. Второй раз я снялась у Карена Шахназарова в «Цареубийце», и этот эпизод, естественно, вырезали (смеется). После этого я поняла: как хорошо, что у меня другая профессия.

– Твоя мама, известная актриса Марианна Вертинская, работает в Театре Вахтангова, снимается в кино. Какая ее роль тебе самой кажется наиболее удачной?
– Роль мамы. Таких мам вообще мало. Она мой лучший друг, нет такой темы, которую с ней нельзя было бы обсудить. Я ее безумно люблю. Я всю жизнь росла с мамой, и она мне очень много дала. В кино же мне очень нравятся ее роли в картинах «Город мастеров», «Мне двадцать лет». А совсем недавно я впервые увидела старый-старый черно-белый фильм «Перекличка», где играют мама молоденькая и Никита Михалков. Эта лирическая история мне очень понравилась.

– Вы с мамой похожи?
– Мы с мамой все-таки немножко разные. Мне кажется, что я более замкнутый человек. Наверное, в силу своей профессии, потому что мама актриса, она все время на публике. Я же художница, сижу абсолютно одна в своей мастерской. Когда выхожу из мастерской, попадаю в какую-то компанию, я не сразу могу въехать в общую ситуацию. Поддерживаю беседу, но мыслями я все равно как бы в другом месте. Мама, она более открытая, более добрая, чем я. Мама вообще в этом смысле гениальный человек. Иногда приходишь к ней в гости и видишь: сидят все ее мужья, что-то обсуждают, спорят, а мама их кормит. Со всеми она в идеальных отношениях, не знаю, как ей это удается. Она очень сердобольная, во мне этого меньше. Я более рациональная, что ли. Ведь я все-таки жила за границей три года – это накладывает какой-то отпечаток. Когда не ждешь никакой помощи ниоткуда, когда ты сам должен что-то делать, нет ни папы, ни мамы, это закаливает.

– Расскажи, как тебе удалось покорить Францию?
– Я поехала просто повидать Париж, буквально на две-три недели. И взяла с собой несколько своих работ, думала, вдруг получится показать кому-то в какой-нибудь галерее. И так получилось, что в первую же неделю я продала все свои работы.

– Там была мода на русское искусство?
– Там нет такого разделения – русское это искусство, французское или итальянское. У живописи нет национальности. Если это нравится, если это хорошо, то оно ценится. Люди покупают то, что им нравится. Потому что французы ценят качество работ, больше их ничего не волнует, они вообще не знают ни фамилии моей, ни кто я. У меня были выставки в Женеве. Они прошли очень успешно. Две работы с выставки купил руководитель самой известной фирмы по ювелирным изделиям из черных бриллиантов. У меня есть благодарственная надпись от великого князя Владимира Кирилловича Романова. Он тоже был на моей выставке, ему она понравилась, и он написал мне очень теплые слова.

– Бабушка, ты говоришь, тоже профессиональный художник?
– Да. Она, как и я, окончила Суриковский институт, занималась линогравюрой, а это все-таки очень кропотливый труд. Там надо резать по линолеуму, смотреть в лупу.

– Не могу не спросить про твоего знаменитого деда Александра Николаевича Вертинского. Какие его песни тебе нравятся больше всего?
– «Над розовым морем», «В синем и далеком океане»... У него вообще все песни очень образные, все, о чем он поет, встает перед глазами, как в кино. Мы-то его, конечно, не видели, он умер, когда мама с Настей были совсем девочками.

– Как проводишь свободное время?
– Мы очень много путешествуем, постоянно куда-то ездим, смотрим новые места и в Подмосковье, и за границей, в Европе. Где мы только не были за это время!

– Я помню, ты участвовала в телеакции «Кукла от звезды», где многие известные люди сами делали куклы...
– Да, всем раздали одинаковую болванку, и каждый должен был сделать свою куклу. Было очень торжественное открытие, все участники акции получили грамоты, был выпущен каталог работ, вообще организаторы все очень хорошо сделали. Выставка кукол проходила в помещении Архитектурного музея на Воздвиженке. К своему стыду, я туда попала первый раз, и меня совершенно поразило это помещение – там расписные потолки, такие красивые люстры, стены под мрамор. А я люблю рисовать архитектуру. У меня много работ по Венеции, связанных с архитектурой этого города.

Владимир КУЛЬБАК

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30