09 декабря 2021 08:32

О том, как мы приехали в Нью-Йорк и не попали в Куперстаун

Журналист Владимир Познер повторил американский маршрут Ильфа и Петрова

Владимир Познер хотел бы обнять весь мир, но пока что обнимает только Америку
В опубликованном 24 декабря интервью Владимир Познер уже рассказал о том, как и почему родилась идея накануне юбилейного для «Гудка» года повторить маршрут наших бывших сотрудников Ильфа и Петрова. Так появилась книга, автор которой сохранил историческое название первоисточника – «Одноэтажная Америка». Книга появится на прилавках только в феврале будущего года, но Владимир Владимирович любезно предложил читателям «Гудка» познакомиться с её первой главой.

Итак, мы в Нью-Йорке. Мы – это наша съёмочная группа Первого канала, состоящая из 12 человек. Режиссёра Валерия Спирина, операторов Влада Черняева и Михаила Козлова, звукооператора Ивана Нехорошева, спеца по технике Вадима Кононыхина, исполнительного продюсера Алёны Сопиной, продюсера проекта Надежды Юрьевны Соловьевой, наших водителей и, наконец, соведущего Ивана Урганта.

Вряд ли есть необходимость знакомить вас с этим популярнейшим телеведущим. Но всё-таки хотел бы сказать вот что: мы долго думали над тем, кто будет Петровым в нашей паре (я со свойственной мне скромностью решил, что Ильфом буду я). Поначалу руководство Первого канала предложило мне кандидатуру одного весьма известного эстрадного юмориста, чью фамилию не стану называть, известного тем, в частности, что он терпеть не может Америку и американцев. Я решительно этому воспротивился: не для того мы ехали в Америку, в конце концов, чтобы её «мочить». Вот тут-то кто-то и вспомнил об Иване Урганте. Надо сказать, что это не вызвало у меня никакого восторга. Ну остроумен, ну обаятелен. Но настолько меня моложе, настолько из «другой жизни», что мне трудно было представить себе, как мы будем общаться, насколько возможен между нами «тандем». Скрепя сердце я согласился и был вознаграждён. Он оказался человеком не только остроумным и обаятельным, но и тонко чувствующим, необыкновенно любознательным, начитанным, лёгким в общении и – к счастью – совершенно лишённым «звёздности».

Ну и я, Владимир Познер. Итого – двенадцать человек. Позже, уже в Детройте, к нам присоединился соавтор этой книжки Брайан Кан, стопроцентный американец, который должен был выполнять функцию Мистера Адамса.

Вот в таком количестве и качестве наша съёмочная группа отправилась, чтобы открыть для себя – и для будущих зрителей – Америку.

* * *

Ильф и Петров приплыли в Нью-Йорк в начале октября. Среди множества впечатлений, полученных ими, отсутствует погода. Мы прилетели в конце июля, и самым первым нашим впечатлением была жара. Нью-Йорк летом – это пекло, в котором сам Вельзевул чувствовал бы себя как дома. Ртутный столбик зашкаливает за 40 градусов, в течение всего дня каменный город впитывает в себя жару, а после захода солнца жару отдаёт. Дышать нечем, и, если бы не исправно работающие кондиционеры, коими оборудованы практически все здания города, трудно представить себе, как бы люди здесь выжили. Хотя…

Дело в том, кондиционеры появились относительно недавно, а люди и город – довольно давно. Что до жары, то она была всегда: свирепая, изнуряющая и влажная. Помню, как в моём детстве в июле у меня на глазах поджарили яичницу прямо на тротуаре.

Итак, жара. Она сопровождала нас в течение всего нашего пребывания в этом городе, в котором я вырос и который нежно люблю. Кстати говоря, Нью-Йорк не допускает безразличия: его либо любят, либо терпеть не могут, середина отсутствует.

Изменился ли Нью-Йорк с тех пор, как побывали в нём Ильф и Петров? Конечно. Исчезли надземки, которые со страшным грохотом проносились на уровне третьего этажа домов, расположенных на 3-й и 7-й авеню. Исчезли почти все пятиэтажные дома, на фасады которых лепились пожарные лестницы. Появилось множество хай-райзов, то есть домов высоких, этажей по сорок, но всё-таки не дотягивающих до звания небоскрёбов. Почти на каждом шагу можно встретить лотки на колёсах (их привозят утром и увозят вечером, прицепив к небольшим грузовикам), у которых можно подкрепиться утренним кофе с булочкой и купить всё – от фруктов и овощей до хот-догов, гамбургеров, фалафела и много ещё чего. В овощных лавках вместо итальянцев торгуют корейцы, и от «маленькой Италии» под натиском разросшегося Чайна-тауна остались рожки да ножки. В Центральном парке, где прежде просто гуляли, поджарые жители Нью-Йорка бегают, катаются на роликовых коньках, мчатся на велосипедах; они же бегают трусцой и по улицам, не обращая никакого внимания на автомобильное и иное движение. Да, город изменился, но не изменилось в нём главное – характер.

Ильф и Петров писали: «Сейчас же с нами произошла маленькая беда. Мы думали, что будем медленно прогуливаться, внимательно глядя по сторонам – так сказать, изучая, наблюдая, впитывая и так далее. Но Нью-Йорк не из тех городов, где люди движутся медленно. Мимо нас люди не шли, а бежали. И мы тоже побежали. С тех пор мы уже не могли остановиться».

Как было, так есть. Если вы встретите человека, который передвигается размеренной походкой, значит, он не ньюйоркец, а какой-нибудь житель Монтаны или Айдахо, приехавший поглазеть на Эмпайр-стейт-билдинг и иные достопримечательности этого города. Коренному жителю некогда глазеть, он спешит – принципиально, концептуально, как хотите. У него есть дело, а дело не терпит отлагательства. Рассказывают такую историю: какой-то приезжий обращается к проносящемуся мимо него жителю Нью-Йорка:
– Вы знаете, где находится Эмпайр-стейт-билдинг?
– Конечно, знаю! – бросает в ответ тот и мчится дальше.

Каков вопрос, таков ответ. Если спросили бы, как пройти к Эмпайр-стейт-билдингу, тот бы объяснил, а спросили, знает ли он, где Эмпайр находится. Знает, конечно.

Уровень энергетики в этом городе не поддаётся измерению. Дыша этим воздухом, человек становится сильнее и моложе, шагает шире и быстрее, ему сам чёрт не брат, всё как будто наэлектризовано, темп, темп и ещё раз темп.

Ну и небоскрёбы. Когда приближаешься к Нью-Йорку по воде, они возникают вдруг, будто вынырнули, это захватывающее зрелище, глаз не может оторваться от знаменитого скайлайна – силуэта, от вида которого у меня всегда бывает гусиная кожа, к нему нельзя привыкнуть, он поражает. Как писали Ильф и Петров, «нью-йоркские небоскрёбы вызывают чувство гордости за людей науки и труда, построивших эти великолепные здания».

В Нью-Йорке мы забрались на смотровую площадку Эмпайра, побывали ночью на Таймс-сквере, где по-прежнему в это время светло, как днём, где миллионы электрических и неоновых лампочек и труб уступили место плазменным экранам и прочим чудесам современного хай-тека, исследовали старый Нью-Йорк, ту часть города, которая при голландцах называлась Нью-Амстердамом и где улицы бегут вкривь и вкось, а не строго под девяносто градусов друг к другу, полюбовались изумительным по красоте Бруклинским мостом и вспомнили историю о том, как немецкий инженер-иммигрант Джон Роблинг начал строить его в 1869 году, как он погиб при строительстве, как подхватил отцовское дело его сын Вашингтон, который, став инвалидом на строительстве, перепоручил это дело своей жене Эмили Уоррен Роблирнг, которая довела-таки дело до конца. Были мы и в Гарлеме, который от старого Нью-Амстердама находится точно на таком же расстоянии, на каком Гарлем в Голландии находится от Амстердама. Судя по тому, что писали Ильф и Петров, они в Гарлеме не были, но он тогда был другим: местом для белых опасным, трущобным. Сегодня он возрождается: там никогда не было ни хай-райзов, ни небоскрёбов, строились очень красивые дома для людей весьма обеспеченных, которые потом, при появлении первых чернокожих жителей, оттуда бежали. Теперь эти здания восстанавливаются и отличаются совершенно не американской красотой, напоминая, скорее, Европу.

«Джаз можно не любить, в особенности легко разлюбить его в Америке, где укрыться от него невозможно. Но, вообще говоря, американские джазы играют хорошо». Так писали Ильф и Петров. Мне кажется, что они не очень понимали, что такое джаз. Может быть, под джазом они имели в виду американскую попсу, от которой и в самом деле укрыться невозможно – как тогда, так и сейчас. Но джаз – это музыка для знатоков, я бы даже сказал, для избранных, в джазе надо разбираться ничуть не меньше, чем в музыке симфонической, классической. Джаз не то, что встречается на каждом шагу, а его надо искать – так было тогда, так обстоят дела и сейчас. Мы приехали в Гарлем, в частности, в его поисках и, надо сказать, нашли его с трудом в одном довольно хилом на виде ресторанчике, в котором играли три весьма пожилых джентльмена, старшему из которых – саксофонисту – был 91 год! Зрелище это было скорее печальное, чем музыкальное, что-то из области натуры уходящей. Любитель этой музыки Иван Ургант сильно приуныл – мне даже показалось, что он вот-вот либо заснёт, либо заплачет.

Среди удобств Нью-Йорка я непременно назвал бы такси. Не успели вы подумать, что вам необходимо такси, как оно тут как тут. Никаких очередей, поднял руку – через минуту садись. Правда, есть одно «но»: бесцеремонность ньюйоркцев. Собственно, бесцеремонны американцы в целом. Если, например, по эскалатору поднимается пара американцев, которым хочется поговорить, они, сойдя, могут запросто остановиться и, не обращая никакого внимания на следующих за ними людей, продолжать свою беседу. То же самое произойдёт у входа в здание, у магазинного прилавка.

Что до такси, то вы можете стоять на обочине с поднятой рукой, что вовсе не мешает ньюйоркцу обойти вас метра на три и тоже поднять руку, остановить «вашу» машину и сесть в неё. Философия простая – кто не успел, тот опоздал. В своё время Ильф и Петров отмечали, что «такси в Америке красятся в самые вызывающие цвета – оранжевый, канареечный, белый». И правда, в разных городах такси красятся в разные цвета, в Нью-Йорке же – исключительно в жёлтый. Когда-то за рулем этих машин сидели белые американцы, которые прекрасно знали город и были интереснейшими собеседниками. Ныне найти белого водителя почти невозможно. Как правило, это восседающие в тюрбанах выходцы из Индии, Пакистана (один из редких белых водителей, с которым мне довелось ехать, презрительно сказал о них, что «это те, которые носят белье на голове»), Латинской Америки и Азии. Они плохо знают английский язык, ещё хуже знают город и беспрерывно разговаривают по какой-то специальной связи со своими соплеменниками на абсолютно никому не понятном языке. Правда, иногда попадаются прелюбопытные личности, как, например, совершенно чёрный таксист, которого мы снимали. Он приехал когда-то из Берега Слоновой Кости, совмещает свою работу с выступлениями возглавляемой им музыкальной группы, продемонстрировал нам образец своего искусства (рэп), а в ответ на вопрос, что для него значит быть американцем, ответил так:

– Значит быть тем, кем хочешь, делать то, что хочешь, быть свободным, если только ты этим не ограничиваешь свободу другого.

Сомневаюсь, чтобы такое сказал бы таксист любой другой страны. И не только таксист.

* * *

Нью-Йорк – город ресторанный. Далеко от центра Манхэттена, на Восточной 114-й улице, в той части Гарлема, которая когда-то давно была итальянской, но уже давно стала пуэрто-риканской, находится ресторан «Рэо’с». Входишь – ничего особенного: справа барная стойка, слева вход на кухню, а прямо по курсу зал – не зал, комната на восемь примерно столов. Стены увешаны сотнями фотографий разных знаменитостей мира кино, искусства и политики, у одной из стен стоит музыкальный автомат сороковых годов. Ну и, кроме того, народ: все столы заняты, за барной стойкой не протиснется даже хорёк, всё помещение охвачено дурманящим запахом домашней итальянской кухни, стоит шум и гомон, и над всем этим царит хозяин ресторана Френки Пеллегрино.

Следует сказать ещё вот что: столики в «Рэо’c» не заказываются, а покупаются, скажем, на год или на всю жизнь, при этом стол покупается на определённый день недели (кроме субботы и воскресенья, когда ресторан закрыт(!). Допустим, вы купили стол на каждую среду, и предположим, что вы в какую-то среду прийти не сможете. В этом случае вы звоните и сообщаете, что ваш столик свободен, и вот тут-то позвонят какому-то счастливцу, который записался в очередь год тому назад, и сообщат, что он может прийти в среду.

С Френки Пеллегрино я знаком давно и обязательно хотел, чтобы мы поснимали у него. Но это дело деликатное. Не только потому, что не все посетители ресторанов любят стать объектами внимания телевизионщиков, но ещё и потому, что к Френки, помимо знаменитостей, ходят… ну, как вам сказать? Великолепно постриженные, с ухоженными руками, предельно модно, хоть и чуть броско одетые, с дорогущими на пальцах перстнями и золотыми браслетами на кистях рук господа, которых, как вам кажется, вы точно видели… Но где? Ах, ну да, конечно же! В кино! В каком? Ну конечно, в «Крёстном отце».
Итак, я стал названивать Френки: бесполезно. Телефон занят наглухо. В конце концов сел в такси и поехал в «Рэо’с». Там не сервируют ни завтраков, ни обедов, поэтому было пусто – на кухне возился какой-то молодой человек. Я оставил ему записку с просьбой, чтобы Френки созвонился со мной. Но звонка я не дождался и решил на свой страх и риск привести всю группу вечером. Подъехали часов в девять. Я просил никого не выходить из машин и сам пошёл в ресторан. Как всегда, шёл дым коромыслом, как всегда, столы обходил Френки Пеллегрино, шикарный, изящный Френки в великолепно сшитом тёмно-синем костюме и белоснежной рубашке с расстёгнутым воротником. Френки – типичный образец итальянца с юга: чёрные густые волосы, тёмно-карие, чуть навыкат глаза, смуглая кожа, крупный нос, сверкающие белые зубы. Да, он итальянец, но во-вторых. Во-первых, он американец, который никогда не забывает о том, что его дедушки и бабушки иммигрировали и начинали с нуля и вот он, их внук, добился всего: славы, денег, успеха.

– Только в Америке, – говорит он мне,– где ещё такое могло бы произойти?

Вечер удался на славу. Френки вышел на середину зала, поднял руки, попросил всех сидеть тихо, представил меня как своего ближайшего и любимого друга, рассказал о том, что мы снимаем документальный фильм об Америке, – и всё пошло как по маслу. Если, конечно, не считать, что я слегка злоупотребил. Стоя у бара, я не возражал, когда бармен по прозвищу Ники-жилет (с его слов, у него несколько сот жилетов) раз за разом наливал то двойной виски, то двойной мартини.

Американцы обожают отдыхать, развлекаться, это у них называется to have fun, to play, и делают это они с энтузиазмом, изо всех сил. Но они с таким же энтузиазмом и тоже изо всех сил работают, я бы даже сказал, вкалывают. Нигде так не работают, как в Америке, и, пожалуй, нигде так не «отдыхают» – ставлю кавычки, потому что отдых всё же предполагает покой, чего американский «отдых» вовсе не предполагает.

* * *

Прибывшие в Нью-Йорк в восьмидесятых годах ХIХ века бабушки и дедушки Френки Пеллегрино должны были пройти иммиграционный фильтровочный пункт на Эллис-айленд, на острове Эллис. Там ныне находится Музей иммиграции, куда мы и направились. На самой южной оконечности Манхэттена можно сесть на паром, который привезёт вас сначала на Остров свободы (Либерти-айленд), где высится леди Либерти, она же статуя Свободы, а оттуда – на Эллис. Вот туда мы и отправились. Хоть и в будний день, но народу было тьма, все, конечно, туристы, но вовсе не иностранные, а американцы, приехавшие из разных штатов. Разглядывая их, я невольно вспомнил два наблюдения Ильфа и Петрова: «Больше всего американцы курят «Лаки Страйк» в тёмно-зелёной обёртке с красным кругом посередине,«Честерфилд» в белой обёртке с золотой надписью и «Кэмел» – жёлтая пачка с изображением коричневого верблюда». И ещё: «Американцы по своей природе – жующий народ. Они жуют резинку, конфетки, кончики сигар, их челюсти постоянно движутся, стучат, хлопают».

Рассматривая американскую толпу, легко было убедиться в том, что ныне курить в Америке – не «кул», не круто. Даже на воздухе, где в отличие от любых публичных помещений курение не запрещено, почти не видно дымка, не слышно запаха горящего табака. В этом Америка преуспела. Как же добились этого?

Понятно, не тем, что сумели довести до сознания всех вред курения – об этом знают даже аборигены в Австралии, но мир меньше не стал курить. Дело в другом: в Америке сумели сделать так, чтобы курение оказалось немодным, чем-то скорее не совсем приличным, как ковыряние в носу. Нет второго народа, который был бы так готов следовать моде, встроиться в то, что становится эталонным.

Модно бегать трусцой? Вся нация бежит, тяжело переводя дыхание. Модно худеть? Нация тратит миллиарды долларов на приобретение чудо-лекарств, от потребления которых вы похудеете на неслыханное количество паундов за две недели. Моден в этом году жёлтый цвет – вся нация желтеет, словно лес осенью. На самом деле стадное чувство гораздо более свойственно американцу, чем англичанину, французу, итальянцу или русскому, и в этом, возможно, одна из причин, почему так легко управлять этим народом.

И конечно, американцы остаются жующим народом. Рот у них занят постоянно – не только жвачкой, но чипсами, хот-догами, конфетами, мороженым и множеством прочих видов питания. Буфет нашего парома беспрерывно торговал, но очередь не уменьшалась до самой статуи Свободы.

Обливаясь потом и разглядывая эту толпу, я вдруг вспомнил слова одной известной американской киноактрисы, сказанные мне вскоре после 11 сентября 2001 года:
– Знаете, если бы террористы взорвали статую Свободы, это было бы для нас хуже, чем то, что случилось с башнями-близнецами. Мы бы сошли с ума от горя и гнева.

Походив вокруг «дамы» с факелом и отсняв «натуру», мы, не проявив интереса к исследованиям её внутренностей, поплыли к Эллис-айленду и Музею иммиграции. Место это необыкновенно интересное, оно предоставляет посетителю возможность как бы стать одним из тех 12 миллионов, кто прошёл здесь между открытием этого фильтрационного пункта в 1892 году и его закрытием в 1954-м. Необычно наглядно представлены пути иммиграции, откуда, в какое время и из каких стран шла иммиграция, но, пожалуй, больше всего впечатляет один экспонат, который отражает самую суть американского эксперимента. Представьте себе сделанный из пластмассы рифлёный американский флаг длиной метров десять и порядка три высотой. Приближаясь к нему с одной стороны, вы видите звёздно-полосатый стяг Соединённых Штатов Америки, но, когда вы начинаете продвигаться вдоль него, вместо флага начинают появляться лица – чёрные, белые, жёлтые, мужские, женские, старые, молодые, детские, тысячи, десятки тысяч лиц тех, кто прошёл здесь, кто приехал иностранцем, а потом, попав в американский «плавильный котел», стал американцем.

Кстати, о «плавильном котле». За годы жизни и работы в Америке мне стало казаться, что котёл начал барахлить, он уже не так уж и плавит. Скорее, можно говорить о «салате», разные части которого не сливаются воедино, а существуют рядом, всё еще образуя нечто единое, но не цельное. Некоторые, правда, утверждают, что и этого не стало, что новая иммиграция из Азии, Африки и Латинской Америки не смешивается с «настоящей» Америкой, словно вода и растительное масло. День был предельно насыщен, вечером, еле волоча ноги, мы с Иваном добрались до той самой гостиницы и того самого номера, в котором целый месяц провели Ильф и Петров. Они писали:

«Поздно ночью мы вернулись в отель, не разочарованные Нью-Йорком и не восхищённые им, а скорее всего встревоженные его громадностью, богатством и нищетой».

Мы, думаю, тоже не были ни разочарованы, ни восхищены – Москва ничуть не меньше Нью-Йорка, в ней богатства и нищеты тоже предостаточно, что, впрочем, мало кого тревожит. На самом деле Нью-Йорк много богаче Москвы, мне иногда кажется, что, хотя и говорят, что деньги не пахнут, в этом городе запах денег ощущается. Будучи на Уолл-стрите, в финансовом центре Америке, если не сказать мира, Ваня Ургант присел около слива у обочине, откуда валил густой пар. Взмахами рук он направил пар в направлении своего лица и, несколько раз втянув его запах носом, сказал: «Вот так пахнут деньги, дорогие мои».

В течение всей нашей поездки по этой сказочно богатой стране мы встречались с такой нищетой, что могло показаться, будто мы находимся в Бангладеш, и это в самом деле вызывало у меня не столько чувство тревоги, сколько недоумения: ну как может существовать такая бедность при таком богатстве? Американцы в этом смысле обладают каким-то особым зрением: они этого не видят. Всё устроено так, что бедные и богатые не пересекаются почти никогда.

Есть Нью-Йорк для богатых, есть для обеспеченных, есть для более или менее преуспевающих, а есть для бедных. Это совершенно разные районы города, они не похожи друг на друга, там всё выглядит иначе – магазины, дома, сами улицы, и каждый редко выходит за пределы своего… ну, как бы это сказать, не гетто, конечно, но территории.

Итак, побывав в бывшем «Шелтон»-отеле, мы спустились и, собравшись группой, разбили о тротуар тарелку, после чего каждый взял себе один кусочек. На этом настоял наш режиссёр Валерий Спирин. Как он объяснил, так заведено у документалистов: когда работа будет завершена, мы вновь встретимся и по кусочкам соберём эту самую тарелку. Если не соблюсти этот ритуал, сказал он, ничего из нашей затеи не получится. Я хотел спросить, гарантирует ли соблюдение ритуала успех нашему предприятию. Но почему-то не спросил…

* * *

Утром мы стали грузиться в дорогу. Путь наш лежал в Куперстаун, в штате Нью-Йорк, где находится Зал славы всеамериканской игры, название которой – бейсбол. На этом настоял я, поскольку убеждён, что понять американскую душу, не понимая сути бейсбола, совершенно невозможно.

Разумеется, у нас были подробнейшие карты, но предпочтение было отдано хай-теку под названием GPS (Global Positioning System), что по-русски можно перевести как Глобальная система определения координат. Это такой аппаратик, который либо уже встроен в машину, либо покупается отдельно и крепится в машине на присосках к лобовому стеклу. С помощью клавишей вы вводите адрес, куда вы собираетесь ехать, а дальше аппаратик ведёт вас, показывая на своём экранчике карту и записанным человеческим голосом – чаще всего женским и весьма сексуальным – подсказывая, куда и через какое расстояние поворачивать.

Штучка, конечно, донельзя удобная, но, как всегда, нет худа без добра: пользуясь только и всегда этим, люди перестанут уметь читать карты, как, например, не могут в уме или с карандашом и бумагой умножать 8 на 9 дети, которые пользовались только калькуляторами. Вообще, я заметил, что в Америке, в стране хай-тека, достаточно этому хай-теку дать сбой – и всё замирает. Слова «завис компьютер» произносятся с той же интонацией, как «конец света».

Саша Носков прикрепил купленный нами аппарат GPS и ввёл город назначения – Куперстаун, название улицы и номер дома, где расположен Зал славы бейсбола, и мы поехали. И тут начались чудеса. Едем час, едем полтора часа – и никак не выедем из Нью-Йорка. Да и вообще я начинаю понимать, что едем не туда. Словом, едем туда – не знаем куда. Пока наконец мне приходит в голову гениальная мысль. Остановив наш табор, я спрашиваю:
– Саша, а вы ввели название штата? Город Куперстаун, штат Нью-Йорк?

Саша смотрит на меня с удивлением и отвечает: «А разве надо?»

Тут-то и выясняется, что, поскольку в Америке есть множество Куперстаунов, умная система глобального определения координат начинает искать их по штатам в алфавитном порядке и первым в этом списке является штат Делавер, который нам ну совершенно не нужен. До Делавера мы, к счастью, не доехали, но не доехали мы и до Зала славы бейсбола, уже не было на то времени. Так что мне так и не удалось объяснить нашей команде, и в особенности Ване Урганту, что такое бейсбол. И почему без понимания сути и души этой игры невозможно понять суть и душу Америки.

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31