27 октября 2021 21:25

Родом из поезда

Наталья Гудкова, актриса, снималась в фильмах и сериалах «Солдаты», «Призвание», «Адвокат», «Проклятый рай» и других.

– В роду у меня железнодорожников не было, одни военные. А род Гудковых идет из Питера. Там родился мой прадед, генерал-майор Леонид Гудков, который участвовал и в Гражданской, и в Великой Отечественной войне, был награжден многими орденами и медалями.

Когда я выходила замуж, оставила свою фамилию. Иначе пришлось бы менять все документы. Зачем мне столько мороки? Муж не возражал. А теперь, когда, надеюсь, многие знают актрису Гудкову, менять фамилию и вовсе не имеет смысла.

К тому же она мне нравится. Друзья зовут меня «Гудок», да и моего брата-близнеца тоже. Самое смешное, что к железной дороге мы имеем самое прямое отношение – чуть не родились в поезде. Когда маме на седьмом месяце беременности наконец-то дали декретный отпуск, она так обрадовалась, что поехала к сестре на станцию Котельнич. В дороге начались преждевременные схватки, и маму срочно ссадили с поезда в городе Горьком. Там, в роддоме №4, мы с братом и появились на свет.

Забирать нас приехала бабушка, которая и повезла всех в столицу. Так что мое первое путешествие на поезде состоялось в возрасте пяти дней и проходило по маршруту Горький – Москва. Бабушка выкупила три места в купе, а четвертое досталось какому-то военному. Как рассказывала мама, когда он открыл дверь в купе, мы с Ванькой лежали на столе – мама как раз решила нас перепеленать. Военный только крикнул: «Мама родная!» – и убежал. С той минуты ни мать, ни бабушка его не видели. Наверное, всю дорогу в ресторане просидел.

В детстве мы часто ездили на поездах к бабушке в Саратов. Когда я еще не умела читать и считать, часто путала дверь в купе. Открывала – а там чужие люди. Мне было страшно – вдруг я своих не найду? Двери-то все одинаковые.

Да и сейчас то и дело приходится ездить на поездах – актер постоянно на чемоданах. Конечно, самолетом быстрее, но в Шереметьево не доехать – такие пробки! В Домодедово добираться проще, но и там могут задержать вылет. Зато когда едешь на поезде, можешь быть уверен, что прибудешь вовремя. А в последнее время поезд стал вообще домом родным. Полгода съемок в Киеве, до этого полгода съемок в Минске. В Киеве и Минске снимается очень много фильмов, поэтому всякий раз в вагонах-ресторанах встречаешь актеров, которых в Москве не видела сто лет.

Кстати, так как впервые в жизни ко мне обратилась газета «Гудок» и вроде бы мы однофамильцы, я отныне буду ее обязательно покупать. Тем более что продается она только на вокзалах, которые в последнее время стали для меня домом родным. Думаю, что тезка меня не разочарует и на полосе «Культура» я найду много для себя интересного.

А.С.


Невозвращенка

Уехав из страны, она никогда не расставалась со своим газетным прошлым

Ольга Каменева, продюсер русской службы «Радио Швеция»
В «Гудок» меня привел папа. В 1975 году. Он работал в консерватории, которая располагалась напротив редакции, и наивно полагал, что сможет хотя бы изредка присматривать за шестнадцатилетним ребенком, которого он собственными руками вбросил в жерло жуткого вулкана взрослого мира.

Библиотека редакции, куда меня определили, оказалась вожделенным капустным полем для юной козы, алчной до всякого печатного и уж подавно запретного слова. На работе я должна была вырезать газетные заметки и вклеивать их по темам в толстенные гроссбухи – для вечности. Но каждый раз, когда выпадала свободная минута, я тихонько смывалась в закуток газетного хранилища, где пыльными плотными шеренгами, плечом к плечу, начиная с 1917 года стояли подшивки «Гудка» и «Правды». Без изъятий. Тот, кто хотя бы раз был в спецхране, меня поймет.

Хрупкая пожелтевшая газетная бумага учила лучше любого университета, воспитывала строже всякого Макаренко, давала неокрепшему уму пищу такого крутого замеса, что не снилась никаким «голосам» из-за бугра. И кто мог подумать тогда, что через годы я сама превращусь в один из таких «голосов».

Через год с хвостиком я уже оказываюсь в отделе информации в странной должности младшего корреспондента на договоре. За 70 рублей советских денег. Три смежные комнаты во флигеле, большое окно с унылым видом на ржавые крыши улицы Герцена, бронзовая люстра времен наркома Кагановича, древние бакелитовые телефоны внутренней связи, рыжий паркет с выпадающими планками…

Своих коллег по отделу я, естественно, воспринимала как людей пожилых, маститых и жутко талантливых. Что в принципе соответствовало истине. Кроме возраста. «Маститым» тогда было максимум по тридцать – тридцать пять. Поэтому они могли валять ваньку, как распоясавшиеся студенты, подкладывать в гранки дурацкие смешные записки и рисунки, пихаться в дверях, придумывать идиотские каламбуры, смысл которых был понятен лишь посвященным, и рассказывать жутко непристойные и крайне рискованные в те годы анекдоты. Слава Молодяков, Саша Кабаков, Володя Назаров, Элла Никольская, Валерий Дранников – о, Боже мой, какие имена! Почему-то в интеллигентной среде, когда говорят о «Гудке», вспоминают только двадцатые годы. Поверьте, в семидесятые там кадры были не слабее.

Жили мы в отделе информации чрезвычайно дружно. Мир вообще и газета в частности существовали (по крайней мере для меня) в каком-то другом измерении. Там вечно и шумно звонили на дороги и в министерство, плели интриги, вызывали на ковер, умирали на редколлегиях, сочиняли шедевры о соцсоревновании, тормозном башмаке и профсоюзном движении, заводили служебные романы и проводили собрания.

А у нас? Вся четвертая полоса шесть дней в неделю наша. Никто не поучал, тексты практически не правились, шли с колес в набор. Снимались очень редко и то лишь по воле сидевших через стенку мистических и неразличимых в лицо уполномоченных всемогущего Главлита – цензоров. Снисхождения не было только к халтуре и дурному вкусу. Воплощением идеального литературного вкуса я и тогда, и по сей день считаю Эллу Евгеньевну Никольскую. Журналистов же круче Дранникова и Кабакова я просто до сих пор не знаю.

Пойти на репортаж и ничего не принести «в клюве» – об этом даже речи не было. Отписывались в номер в любом состоянии. В запое и в разводе, при гриппозной температуре, вне зависимости от метео- и жилищных условий, настроения и аварийных ситуаций. (Было со мной и такое, когда в подворотне на улице Качалова, по дороге в Дом архитектора, куда мы изредка ходили обедать бутербродами с килькой, на меня наехал грузовик. Но заметку в номер я все равно написала.)

Как же потом, на чужбине, помогли мне эти гудковская выучка и сноровка. На второй год жизни в Швеции, куда уехала по причине замужества, я получила постоянную работу горничной в отеле. День начинался в 6 утра. В мою задачу входило по-гагановски скоро вычистить до обеда пятнадцать однокомнатных номеров и сортиров. Чтобы урвать к оговоренным профсоюзом паузам на еду и кофе хотя бы еще часа полтора. И вот тогда, закрывшись в служебной каморке, обложившись словарями и облокотившись на пылесос, я переводила по слову с незнакомого языка статьи из купленных утром газет. Потому что к пяти пополудни я должна была сочинить для «Радио Свобода» свой собственный материал, к примеру, о незаконной поставке российской нефти через Эстонию. И ровно в 17.00 уже сидела с начисто отпечатанным на машинке текстом у домашнего телефона и ждала звонка с радио.

Помню, тогдашний премьер-министр Швеции отправился с визитом в Москву. Я же оставалась в Стокгольме. Потому что пребывала в самом критическом предродовом состоянии. Младенец в утробе уже принял парашютную стойку перед командой «Пошел!». Звонок из Мюнхена: «Оля! Вы что там мышей не ловите? Где материал о государственном визите?!» «Ой, да, – говорю, – извините, через час будет... Если не рожу…» По тишине в трубке понимаю, что сказанное расценено как идиотская шутка. Я отложила роды и через час была в эфире. Гудковская школа!

Я – невозвращенка из гудковской юности, из Хлыновского тупика, из типографии с ее чугунными монстрами наборных машин, из прославленного Ильфом – Петровым общежития имени монаха Бертольда Шварца.

Где вы теперь, наши потрясающие внештатные авторы? Где легендарный Сеня Семенов? Человек, мистическим образом воплотивший литературную карикатуру – Паниковского – даже в такой мелочи, как черные манжеты. Где тихая женщина Наташа Галимон, готовая бесконечное число раз переписывать от слова до слова лирическую заметку в 30 строк под названием «Лимонное деревце». Галимонное деревце – так прозвал Наташу Володя Назаров, один из моих добрых редакторов. Где славный дед Пескарь – прославленный конькобежец и спортивный комментатор Алексей Пискарев? Надо было слышать, с какой нежностью он беседовал по телефону с женой: «Клёпочка, передай своей маме – мама, идите в жопу…»

В самом начале перестройки, когда ослабла железная хватка цензуры, редактор отдела информации Владимир Маркович Назаров решил сделать из меня суперрепортера. Рубрика «репортер меняет профессию» существовала, конечно, давно, но чтобы журналист сменил свою вторую древнейшую на первую – это была идея Назарова. Легко догадаться, кого послали к трем вокзалам. Белая шерстяная шапка с детской кисточкой на макушке, которую я натянула по самые уши, невыгодно отличала меня от постоянных обитательниц площади. Но сдохнуть от ангины – даже на посту – тоже как-то не хотелось…

Меж тем клиент, что называется, пошел. Я знала, что окружена неразличимыми в толпе сотрудниками транспортной милиции, которые меня оберегали. Но было страшновато. Особенно в тот момент, когда один мужик, заломив мне руку, решительно пытался засунуть странную проститутку в шапочке в такси. Отбили меня в последний момент. Сохранив мою честь для шведского мужа. Репортаж о проблемах вокзальной проституции был первым такого рода материалом в Москве, а может, и во всем Союзе.

Кстати, с транспортной милицией у меня тогда сложились самые теплые отношения. Дело дошло даже до двух детективов на железнодорожно-милицейскую тематику с «продолжением в следующем номере». Это случилось уже при начальнике Кабакове. Сроку на полновесную повесть он отвел всего неделю, в течение которой мне было приказано не появляться в редакции, сидеть дома, много курить и судорожно наяривать на машинке.

О, если бы я знала, какой будет моя великая слава! Мой приятель, журналист одного большого журнала, был в то время в командировке на Дальнем Востоке. И сильно поиздержался. В кошельке у него оставались командировочное удостоверение, билет на поезд и 5 копеек на метро. Приятель забрался в вагон и тотчас увидел на доске объявлений возле купе проводника вырезку из «Гудка» с моим детективом. «Ни фига себе, – громко поразился приятель, – это ж моей подружки сочинение!» Восхищенная таким знакомством проводница, любительница детективов, поила его бесплатно чаем и даже подкармливала из своих запасов вплоть до самой Москвы.

Был у меня в те годы один поклонник. Дело шло чуть ли не к браку, и вдруг парень пропал. Совсем. Перестал звонить, появляться, приглашать на свидания. Через несколько лет случайно пересеклись. «Что ж ты сгинул тогда?» Смотрит он на меня с удивлением и рассказывает, что, оказывается, уговорились мы встретиться. Купил жених шампанского, цветов, клубники. Звонит. Нет ответа. Двое суток звонил, пока не плюнул. Клубника почернела, цветы завяли, шампанское выпил сам.

Сопоставив факты и время, вспомнила. Отключив телефон, телевизор и радиоточку, сидела я в те дни взаперти над самым серьезным в моей жизни материалом – о катастрофе на Чернобыльской АЭС. С Чернобыля тогда еще не сняли грифа секретности, а те факты, что попали мне в руки, эти самые руки прожигали насквозь. Это была даже не сенсация, это был шок. Статью потом дважды цензура «Гудка» снимала с полосы, рассыпали набор, мне объявили выговор, и вышла она в итоге совсем в другой газете в качестве «забойного» материала на открытие. Но это уже другая история.

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31