29 ноября 2021 14:59

Текст Илья Бояшов. «Путь Мури»

Жил-был кот. Обычной котовской жизнью. Но место жительства у него было не очень спокойное – Босния. Вот и приходится коту Мури искать лучшей доли. А что делать? Бомбы, упавшие на крестьянскую хижину во время войны на Балканах, оставили его без крова и порушили его угодья. И, самое обидное, согнали с места «двуногих», которые его холили и лелеяли и потчевали молоком. То есть служили этому высшему хвостатому существу. Пушистый повелитель, от лап до хвоста оскорбленный таким поведением вассалов, пускается на их поиски. Хотя, если признаться, по большому кошачьему счету, на поиски привычных удобств. Анабазис кота длится четыре года и забрасывает его из Югославии в лагерь беженцев в Швеции. За это время Мури хлебнул лиха и завел массу новых знакомств. Это были и старый раввин, убежденный, что главное в жизни – вовремя смыться, и астроном, который, пялясь в небо, войны в родной стране не заметил. Тяжкое впечатление у него осталось после встречи с кастрированными котами из немецкого питомника и от сумасшедшего австрийского альпиниста. А так как кошки, в отличие от людей, отлично слышат и видят духов и прочих неосязаемых существ, то от них – тоже. И сколь бы привлекательными ни казались новое место и новые вассалы, кот продолжал свой путь. А где-то далеко, но одновременно свой путь не могли закончить: кашалот Дик, арабский шейх, серб-могильщик, юная гребчиха из Гавра, китайский канатоходец и тибетский паломник. А два ученых продолжали свой бесконечный спор о сущности Дороги….

Роман-притча Ильи Бояшова в июне этого года был удостоен премии «Национальный бестселлер». Незначительная по объему книга наполнена меткими наблюдениями, тонко переплетающимися сюжетными линиями, байками, побасенками. Все они лишь иллюстрации главной идеи книги: жизнь есть только в движении. Гротескный роман уже принес Бояшову титул «русского Кустурицы». Фантазия автора кажется неисчерпаемой, оптимизм заразителен и естественен. А огромное количество странствующих персонажей так и зовет отправиться «за звездой кочевой». Вопреки всему и бросив все. Например, тех, других, кто предпочитает погрязнуть в уюте быта, в болоте привычного места и боится почувствовать радость движения и вдохнуть ветер странствий и перемен.

Иэн Макьюэн. «Суббота»

Роман Иэна Макьюэна, одного из самых популярных современных прозаиков Объединенного Королевства, невольно отсылает нас к «Поминкам по Финнегану» Джеймса Джойса. Ведь суббота – это тоже всего лишь один день из жизни нейрохирурга Генри Пероуна. Генри-профессионала, щедро обласканного судьбой и удачей. Его трудовые будни – ремонт больных мозгов человеческих, а в выходные он наслаждается тихой семейной жизнью. У него все хорошо: чудо-жена – адвокат Розалинд, милые дети – дочь Дейзи, молодая поэтесса, уже признанная, и сын Теодор, гитарист, надежда английского блюза.

Но в эту субботу что-то начинает хрустеть в этой идеалистической конструкции. С самого пробуждения Генри Пероун замечает признаки шаткости своего уютного, очень цивилизованного и крайне упорядоченного мирка. Горящий российский авиалайнер направляется в сторону Хитроу. Толпа протестует против войны в Ираке. На улице к нейрохирургу пристают хулиганы.

А уже не знаком, а знамением становится вторжение в дом Генри опасного незнакомца со скачкообразными перепадами настроения. Все образуется, все идет к хеппи-энду: самолет не был захвачен террористами и смог приземлиться, антивоенная акция обошлась без столкновений и арестов, хулиганы сбежали, а психопат был обезврежен и препровожден в больницу с диагнозом. Но осадок, мутное ощущение надорванности защитной оболочки его мирка, ощущение озоновой дыры в привычной атмосфере, близости опасности не покидает Пероуна.

И опасность материализуется в лице Бакстера – преступника, угрожающего семье Генри Пероуна. И тут у дававшего клятву Гиппократа нет определенной позиции: он может заставить себя искренне ненавидеть Бакстера. Ведь его поведение, с одной стороны, вызвано смертельной болезнью, а с другой – тем, как Пероун с ним обошелся. Пытаясь выпроводить его из своего жилища, Генри злоупотребил профессиональными знаниями и сыграл на его болезни, унизив Бакстера перед его приятелями. То, что Пероун в итоге не только сбросил Бакстера с лестницы, а потом собственноручно заделал ему дыру в проломленной голове, определил его в приличную клинику и не выдвинул против него обвинений, дела не меняет. И не спасает знатока человеческих мозгов от мук совести и липкого чувства надвигающейся беды.

Роман «Суббота» отмечен престижной британской литературной премией имени Джеймса Тэйта Блэка, которой в свое время удостаивались Ивлин Во, Айрис Мёрдок и Грэм Грин. Он очень точно и ярко отражает ощущение беспокойства, которое хоть и прячет в глубине души, но зачастую испытывает каждый более или менее благополучный представитель так называемого цивилизованного мира. Этот трудноосознаваемый комплекс вины складывается из непреодолимости той пропасти, что отделяет его от голодающих и, в общем, не слишком понимающих ужас своего бытия жителей стран третьего мира и своих отечественных люмпенов, и в то же время нежелания и постоянного страха потерять то, что имеешь. К этому всему автор добавляет болезненное понимание того, что маленький человек не в силах серьезно повлиять на естественный или даже искусственный ход вещей.

Макьюэн никого не призывает немедленно готовиться к концу света, какому-то масштабному коллапсу западного общества, но блестяще и на прямо-таки бытовых примерах раскрывает запутанную диалектику выбора между злом и еще большим злом. При этом не делая за читателя выбор, не подталкивая ни к чему, а только освещая внутреннее содержание этой по сути безальтернативной ситуации.

Читал Ипполит ГАМАКОВ

Беата Тышкевич: «Нигде я не ела таких капустных котлет, как у Михалковых»

В Иванове прошел первый международный кинофестиваль «Зеркало», посвященный 75-летию Андрея Тарковского. Почетной гостьей фестиваля стала знаменитая польская актриса Беата Тышкевич. Муза Анджея Вайды, Андрея Кончаловского и Клода Лелуша, звезда европейского кино, символ женственности шестидесятых годов и до сих пор – удивительная красавица. В фильмах режиссера Тарковского актриса Тышкевич не снималась, но добрые отношения связывали их в течение нескольких десятилетий.

– Пани Беата, вы помните, где и когда познакомились с Андреем Тарковским?
– Конечно, помню. Это случилось вскоре после «Иванова детства» в доме Михалковых на Николиной Горе. В их доме гнездилась жизнь русской культуры тех лет. Там собиралось великое множество разнообразно талантливых людей, и среди них был Тарковский. Помню, как он увлеченно рассказывал о своем «Ивановом детстве», потом – о «Рублеве», сценарий которого они писали вместе с Андроном Кончаловским. У меня с того времени сохранилась фотография: Тарковский в поле, у него в руках коса. В этом не было бы ничего особенного, если бы не другая фотография из моего архива, которую я опубликовала в книге воспоминаний «Не все на продажу»: на ней Кончаловский в поле – и тоже с косой. А на обратной стороне надпись: «Дорогой Беате на память. Когда я не смогу снимать кино – буду косить траву». Вот я и гадаю, что у русских означает этот символ – мужчина с косой?

– Мужчина с косой, кажется, ничего специального не означает. Только если старуха. А у поляков это особый символ?
– У нас если мужчина с косой – значит он отправляется на партизанскую войну.

– Что ж, в известном смысле Кончаловский и Тарковский стали русскими «партизанами» в тылу западного кино. Только у каждого из них была своя «война» и закончилась она по-разному… Вас в дом на Николиной Горе привез Кончаловский?
– Нет, не он и тем более не Никита, который тогда был для меня маленьким мальчиком, я на него и внимания особого не обращала… Я подружилась в Москве с их отцом. Как раз тогда я начала приезжать на Московский кинофестиваль, а тут – Сергей Михалков, совершенно невероятный и неотразимый мужчина, красавец, к тому же автор советского гимна. Теперь уже двух. Абсолютный мировой рекорд, достойный, на мой взгляд, строчки в Книге Гиннесса. Михалков-старший привез меня на Николину Гору, познакомил с женой и сыновьями. Это был, как я уже сказала, совершенно особый дом. Вообще особое место. Рядом – дача великого композитора Прокофьева, которого угораздило умереть в один день со Сталиным и оказаться в черной тени этой смерти. Неподалеку – дача Хрущева. Сейчас если кто-то скажет «Никита Сергеевич», то все понимают, что речь про Никиту Михалкова – про кого же еще? А в те годы единственным на белом свете Никитой Сергеевичем был Хрущев. Сергей Михалков не случайно так своего сына назвал. Кроме всего прочего, он был большой шутник. Однажды они с маленьким Никиткой встретили Хрущева на прогулке, и Михалков сказал: «Здравствуйте, Никита Сергеевич!» И потом, указывая рукой на сына: «А у меня свой Никита Сергеевич есть». Вы понимаете, что такое иметь дом там, где прогуливается первое лицо страны? Добраться туда было непросто – путь лежал через несколько кордонов и проверок. Было такое впечатление, что и сова ночью кричала в тамошнем лесу не когда ей угодно: если уж позволила себе подать голос, то не иначе как с разрешения соответствующих органов… Это был не вполне советский мир, все там было устроено немного на западный манер. На воде покачивались дорогие лодки. Утром гости выходили на солнечную террасу, потом сливались с природой и уже под вечер возвращались в дом, где закипал самовар и начинались разговоры, разговоры… Боже, какие капустные котлеты там подавали!... Я больше нигде таких вкусных не пробовала…

– Михалков-старший на Николиной Горе, как известно, не жил, бывал там наездами…
– Да, он ведь имел большой успех у дам, и у него в Москве была своя жизнь. Его жена Наталья Петровна не имела над этой жизнью власти, зато она полноправно царила на Николиной Горе, твердой рукой вела дом и держала в ежовых рукавицах своих сыновей. Когда старый дом стал тесен, Наталья Петровна построила новый, просторный. Там в ее комнате жило множество птичек, и под их постоянный щебет она читала или рукодельничала. Я тоже занималась там разными домашними делами – совершенно по доброй воле, мне это очень нравилось…. Как я тогда прикипела душой к этому дому, так до сих пор ношу в сердце воспоминания о нем. О том, например, как Михалковым не удавалось купить в Союзе бойлер – двухсотлитровый бак, чтобы нагревать воду. Тогда их у вас еще не было. Что ж, шикарная польская звезда покупает этот бойлер в Варшаве и везет в Москву, чтобы сделать подарок Наталье Петровне. Мы с ней очень сблизились, я даже называла ее мамой. Она любила своих внуков, Степку и Егора. Я хорошо их помню маленькими…. Такие разные мальчишки! Степка – нежненький, бледненький, тоненький, почти прозрачный, такой поэт вертинских кровей. А Егор наоборот: жесткие смоляные волосы торчком, характер – огонь! Степка подойдет к клумбе, нагнется к цветку, чтобы понюхать, а Егор подскочит, цветок – хвать, и с корнем! Про них можно было кино снимать… Наталья Петровна души в них не чаяла, и своих невесток тоже принимала всем сердцем. У Андрона, вы знаете, есть привычка жениться на актрисе, сыгравшей главную роль в его фильме. Как сейчас вижу: Наталья Петровна вышивает платье для Наташи Аринбасаровой – в то время как Андрон уже вовсю занят другой… Правда, с «Дворянским гнездом» у него вышла осечка. В ответ на его предложение я сказала ему: «Нет. Вот за твою маму я бы вышла, не раздумывая Но не за тебя».

– Неужели вы не простили ему той пощечины, которую он залепил вам на съемках «Дворянского гнезда»?
– Ну, это же он ради дела… У меня в кадре никак не получалось заплакать. Но в первый момент я оскорбилась жутко. Меня в жизни никто пальцем не тронул, а тут – русский парень! Вы не можете себе представить, что это такое для польки – пощечина от русского.

– Да еще при всех?
– Нет, конечно. Все было так. Съемки финальной сцены назначили на пять утра. Помните эту сцену? Я в халате, волосы разбросаны по плечам… И я должна сказать своему супругу самые тяжелые слова: «Ты никогда не будешь счастлив в России». А потом расплакаться – так нужно было Андрону. Я стараюсь – и ничего не выходит. Тогда Андрон приказывает всем уйти с площадки. Мы остаемся вдвоем перед камерой, вокруг никого нет. И вдруг он как размахнется и как даст мне по лицу! С такой силой, что я думала, у меня голова с плеч соскочит. Это же был молодой Кончаловский – сейчас он от такого удара сам бы, наверное, в кусты улетел… Во мне все закипело. Нет, это невозможно пережить! Я здесь не останусь! Самолетом, поездом, автостопом, пешком – чем угодно, только домой, в Варшаву!… Бегу в халате через весь парк, Андрон меня догоняет, падает на колени: «Умоляю, сыграй! Вот сейчас сыграй… Произнеси эти слова… Плачь, плачь… Я тебе еще и лимон дам». Что тут скажешь? Циник. Но самый любимый.

– Вас как президента Польского фонда культуры не огорчает, что современное польское кино почти неизвестно в России, равно как и наоборот?
– Конечно, огорчает. Хотя понятно, почему это произошло. Сработал эффект обратной реакции. В прежние годы знакомство с советским кино – конечно же, я не имею в виду ваши лучшие фильмы – часто осуществлялось в принудительном порядке. Политика наших властей была просоветской, поэтому наступал октябрь – и варшавяне знали, что им не избежать советской декады. Потом маятник качнулся в противоположную, антисоветскую сторону – и доходило до того, что дети в школе отказывались учить русский язык. Никто не признавался друг другу, что смотрит по телевизору русский сериал, хотя я прекрасно знаю, что смотрели очень многие, и с удовольствием. Но сейчас и эти абсурдные бунты в прошлом. Русский язык снова хотят учить. Нам очень недостает русского кино, а вам, наверное, недостает нас. Не случайно же польское кино было так популярно в СССР в шестидесятые годы. Мы понимаем друг друга. С Западом все совсем не так. Если Вайда ставит там в театре «Бесов», ему нужно приспосабливать текст к западной публике, купировать его – иначе успеха не видать. Да какой там успех – они просто ничего не поймут. А «Бесы» того же Вайды в московском «Современнике» ни в какой адаптации не нуждаются. Мы, славяне, другие и уже не изменимся. Поэтому обречены быть вместе.

Беседовал
Дмитрий САВЕЛЬЕВ


Досье «Гудка»
    Беата Тышкевич родилась 14 августа 1938 года в Варшаве. В возрасте 17 лет снялась в экранизации пьесы польского драматурга Александра Фредро «Месть». Училась в Государственной высшей театральной школе, работала ассистентом режиссера на телевидении, продолжая сниматься в кино. В самом начале 1960-х появлялась почти в десятке картин польского мейнстрима, оставаясь в тени более известных исполнителей. Первым крупным успехом Тышкевич стала роль в фильме «Первый день свободы» Александра Форда. В польских фильмах наиболее выигрышным амплуа Тышкевич становится традиционный тип славянской красавицы, который она особенно эффектно передает в костюмно-исторических драмах, например, в «Пепле» Анджея Вайды, в то время мужа актрисы. Автобиографичный образ героини был создан Тышкевич в горько-иронической драме Вайды «Все на продажу», героями которой стали современные польские кинематографисты. В начале 1970-х актриса часто снималась за пределами Польши – в Венгрии, Болгарии, ГДР, СССР. Особой удачей в этом ряду стала советская экранизация романа Тургенева «Дворянское гнездо» (1969, реж. Андрон Михалков-Кончаловский), где Тышкевич предстала в образе обольстительной красавицы Варвары Лаврецкой, «дворянки по происхождению, кокотки по темпераменту». Нашему зрителю Беата Тышкевич особенно запомнилась ролями в комедиях Юлиуша Махульского «Кингсайз», «Ва-банк-2» и «Сексмиссия». Ее сотрудничество с российским кинематографом было продолжено в военном триллере М.Пташука «В августе 44-го» (2001). Наряду с актерской деятельностью Тышкевич занимает пост президента Фонда польской культуры.

Больное ухо старшего брата

Оскароносная драма о немецких спецслужбах «Жизнь других» вряд ли потрясет россиян.

Старший Брат, некий эгрегор тиранической власти, нам знаком не только по антиутопии Джорджа Оруэлла «1984», но и по нашему недавнему прошлому. Диктатура «ума, чести и совести нашей эпохи», как и положено Старшему Брату, смотрела за нами и слушала. Но не нас, а наши разговоры на кухне, наши неосторожные высказывания, наши брошенные в сердцах проклятья. Глазами и ушами СБ были тысячи наших граждан «с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками» – штатных и не очень сотрудников госбезопасности.

У нашего Старшего Брата было много родственников в братских соцстранах. Но среди них самым близким и родным ему был немецкий братец. А после КГБ лучшими ушами и глазами была именно гэдээровская «Штази». Впрочем, ни одна из этих спецслужб не была застрахована от болезней. Бельма сомнения на глазу или воспаления среднего уха на почве прослушки случались.

Об этом и снял свой фильм «Жизнь других» немецкий режиссер Флориан Хенкель фон Доннерсмарк. Главный герой картины Герд Вислер (актер Ульрих Моэ), собственно, и служит ухом – высококвалифицированным специалистом по допросам и прослушке в чине капитана госбезопасности. Работа у него очень увлекательная, с интересными людьми: лишишь человека свободы на несколько суток, сразу его на откровенность так и тянет. Остается только записать и в качестве пособия на курсах Колледжа государственной безопасности применить.

Однако на карьерной лестнице комрад Вислер застрял. Его однокурсник Антон Грубиц (Ульрих Тукур) уже подполковник «Штази» и специализируется по культуре. То есть на самом диссидентоопасном направлении. И одновременно – полном соблазнов. Даже сам всесильный министр госбезопасности Бруно Хемпф (Томас Тиме) не смог устоять перед красотой актрисы театра Кристы-Марии Зиланд (Мартина Гедек) и еще до признания ей в своих чувствах понял: она предпочла ему, министру, какого-то пусть и известного, но драматурга. И поручает подполковнику Грубицу достать доказательства нелояльности писателя Социалистической единой партии Германии. Споро на чердаке соседнего с жилищем драматурга дома оборудуется пункт наблюдения, и педантичный капитан Вислер пишет не пьесу и не оперу, а все, что слышат приборы… И это на него действует разлагающе, вредоносно и заставляет переосмыслить свое по-немецки непоколебимое понятие «долг».

Несмотря на то, что фильм посвящен временам тоталитаризма, он сам не выставляется неким иррациональным ужасом. Он логичен и человечен в том смысле, что проистекает не из режима, а из человека, его пороков и слабостей. Так что, разместив перипетии своей картины в 1984 году, молодой режиссер Флориан Хенкель фон Доннерсмарк, для которого эта картина формально является дипломной работой в киношколе, дважды намекает на то, что было уже сказано Оруэллом, – людям свойственно приспосабливаться к любым условиям. И даже самые нечеловеческие могут восприниматься ими как естественные. Намек оказался настолько доходчивым, что украсил комнату не только конными портретами предков, но и килограммами золота: «Жизнь других» получила несколько десятков наград, включая «Оскара» за лучший неанглоязычный фильм. И это справедливо, хотя эта психологическая драма получилась уж очень по-немецки конкретной и ясной. И ничего особо нового нам, бывшим потенциальным подопечным КГБ, эта лента сказать не может.

Алекс АЛЕХИН

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30