27 ноября 2021 05:39

Как стать стахановцем

Пока электричка ехала в Тулу, я представлял, как где-то возле здания локомотивного депо стоит бронзовый бюст товарища Огнева. Представлял, как кинутся машинисты рассказывать мне кучи баек о прославленном предшественнике. Чай, не простой был человек. Знаменитость.

Александр Огнев в 36-м весь Советский Союз исколесил. Собирал залы не меньшие, чем нынче «ВИА Гра». И рассказывал, как надо преодолевать на дороге тот или иной участок. Ругал инженеров, строящих паровозы, за недостатки. Хвалил за достоинства. Те ловили, раскрыв рты, каждое его слово.

В нынешней Туле знаменитого стахановца мало кто помнит. Машинисты локомотивного депо, что заполняли бумаги в кабинете инструктора, пожимали плечами и строили догадки.

– Не тот ли это Огнев, который потом спился? – говорили одни.
– Возможно, – поджимали губы другие. – Это у нас запросто. Сегодня ты герой, а завтра коленом под зад.

– Ну и чего? Ну, проехал он тогда 15 тысяч. Мог и 50 махнуть. А зачем? – иронично вопрошали третьи.
– Как это? – спрашиваю. – Да на него вся страна равнялась. Его лекции, с которыми он выступал, как речи Ленина, издавали. Его фотографии целый год с полос «Гудка» не сходили. И каждому из его коллег наверняка хотелось делать свою работу лучше. Получать за нее больше.

Машинисты дружно усмехнулись.

– И у нас было такое. Но прошло, – сказал Николай (как и многие другие его коллеги, не пожелавший назвать фамилию). – И ведь было-то еще недавно. Лет двадцать назад.

Я вам скажу, тогда о человеке заботились. Героем Соцтруда мог стать и академик, и доярка. И дело не в медали. А в отношении. Человек знал, что государство за его работой наблюдает. Железная дорога его подвиги отмечает у себя в блокноте. Вот это было важно. А сейчас...

Сейчас никто из машинистов не помнит, когда кому-нибудь давали «Почетного железнодорожника».

Машинист-инструктор Сергей Абрамкин на этот счет другого мнения:
– С командировками бардак. Вот отправили в Бекасово людей. Своих бригад не хватает, а дежурная туда отправляет. Обычно на месяц. По новой корпоративной сетке командированные должны отработать там норму часов, и все. Потому что по кодексу им переработку никто оплачивать не будет. Отработали они эту норму часов за две недели. Уезжают оттуда, а две недели еще сидят дома. Курят. Здесь ребята через каждые 12 часов пашут, а они сидят. В конце месяца едут в Бекасово, закрывают командировку – и сюда: «Здрасте, мы приехали». Ну зачем посылать их в командировку на месяц, когда эту работу они могут выполнить за две недели?

– Да-а, – тянет другой машинист.– Пока не будет заинтересованности в человеке и зарплаты нормальной, не будет ни у кого огня в глазах. И соответственно, никто не будет пыхтеть. Лучше сидеть и не высовываться. Выполнил свою норму часов – и все.

Потому что, если ты будешь пытаться как-то перевыполнить план, никто этому противиться не будет. Но и платить больше не будут. Потому что всегда найдут, за что тебя оштрафовать. Вроде ты и стахановец, а зарплату получишь такую же, как те, кто особо не напрягался.

По словам машинистов, у товарища Огнева наверняка был паровоз, закрепленный только за его бригадой. Они холили и лелеяли своего «железного коня».

Загруженность дорог тогда была иная. Да и вагонов не более 57 в поезде. Он быстро разгружался, быстро загружался. И с песней ехал дальше.

– Вспоминать так вспоминать, – встрял в разговор Николай.– Когда я еще только начинал работать, на каждом перегоне монтер был, обходчик. Везде люди были. И всем зарплаты хватало. А сейчас всех посокращали. Не дай Бог встать где-нибудь на дороге вне зоны приема рации. Ни диспетчера не вызовешь, ни кого другого.

– Есть такая избитая фраза: кто хочет делать – ищет способ. Кто не хочет – причину.
– А ты приходи к нам работать, – яростно туша окурки в пепельнице, говорили машинисты. – Тогда и поговорим.

– У всех, конечно, свои трудности, – примирительно сказал машинист-инструктор Сергей Абрамкин. – Диспетчеру нужно вагоны вовремя отправить. Нам нужно, чтоб локомотив исправно работал, путейцу – чтоб пути достойно содержались. А ведь мы делаем одно общее дело. А как его сделать, когда народу на станциях и предприятиях не хватает?

По словам Сергея Яковлевича, тогда-то и происходит то, что называется упрощением в работе.

– Работу можно сделать. А можно и не делать. Вот поезд прибыл на станцию. От явки локомотивной бригады до отправки поезда должно пройти час тридцать. Диспетчер говорит: «Нужно ускорить работу».

А как ускорить, если народу не хватает? Это значит, что-то не сделать. Что-то не посмотреть второпях. Глядишь, через 100 километров или локомотив «загрелся», или что-то отвалилось.

Машинисты в один голос поддакивали.

– Ни для кого не секрет, что большая часть локомотивов дышит на ладан, – печально сказал машинист Николай.– Машины греются, приборы зашкаливают. А ехать надо. Машинист фуражку свою снимает, кладет на приборную доску, чтобы приборы не видеть, и… будь что будет. Только помощнику говорит: «Поглядывай, как бы чего не загорелось».

И думаешь не о том, как вывезти поезд, а как тебе завтра отписываться. А все требуют: давай. А чего давать-то? Откуда? Вот сидит машинист-инструктор, он делает процентов 80 не своей работы. Его дело – бригады обучать, проводить внезапные проверки. А у него – бумаги. И требуют с него не за то, что с ребятами работает или не работает. А за то, подписаны бумаги или нет.

Мы идем с Абрамкиным по депо, к цеху текущего ремонта. В цехе тихо. Пахнет машинным маслом и краской. За столом сидит женщина в очках и копается в бумагах. Женщину звали Ириной Леонидовной Гордеевой, и была она, к моему изумлению, слесарем по ремонту локомотивов.

– Вам, женщине, ремонтировать тепловозы нравится?!– воскликнул я.
– Да нет, просто язык мой – враг мой. Вот и сижу тут, подальше от начальства.

И Ирина Леонидовна рассказала, что по жизни она борец за правду. Раньше боролась за справедливость, теперь – за выживание. Депо недавно поделили. Одна часть осталась здесь, в Туле. Другая – в Новомосковске, в 60 километрах отсюда. И вот теперь тулякам, чтобы что-то отремонтировать, нужно везти самими же восстановленную деталь в Новомосковск и, если там дадут «добро», тащить деталь назад и ставить на машину.

«Бред, смехота одна», – убеждена Гордеева. В депо вообще, по ее словам, много смешного. Например, смешная зарплата. Но и за нее из-за нехватки рабочей силы приходится работать и в выходные, и в отпуск..

– О чем это вы? – появился в проеме двери мастер тепловозного цеха по текущему ремонту Роман Александров. Огромный, словно тепловоз.
– Да вот из «Гудка» приехали. Хотят выяснить, как можно у нас тут стахановцем стать.

Александров густо расхохотался.

– Стахановцем, говорите? Вот у нас тут недавно тепловоз с завода пригнали. На нем половина наших пломб нетронутыми остались. И это с капитального ремонта. Вот где стахановцы. А на этом тепловозе потом нашим машинистам работать.

Но если серьезно, то я считаю так: мой токарь старую деталь обточил так, что она еще послужит, он – стахановец. Только ни денег, ни грамоты он за свою смекалку не получит.

Владимир ЛИПИЛИН,
спец. корр. «Гудка»
Тула


Блестящая работа товарища Огнева
«Гудок». 5 августа 1936 года
    На тысячном паровозе ФД бригада во главе с орденоносцем машинистом Огневым добилась блестящих результатов. За месяц с 3 июля по 3 августа паровоз сделал пробег 15834 км при задании 9900 км. Среднесуточный пробег доведен до 510,8 км вместо 406 км по норме. Сэкономлено 78,6 тонны топлива.
    – Июль, – заявил товарищ Огнев, – был месяцем освоения новой машины. В августе думаем выполнить взятые на себя обязательства и довести пробег до 25 тыс. км.


Из комментария заместителя начальника локомотивного депо Тула по эксплуатации Сергея Шестопалова:
    – Передовиком? Конечно, можно стать. И нужно. Вот у нас плечо до Люблино. Машинист туда приезжает. И если у него есть желание перевыполнить норму часов, которая тоже будет оплачиваться согласно тарифной сетке, он едет до Бекасова. Многие так и делают.


Из комментария заместителя начальника локомотивного депо Сергея Шестопалова:
    – Штат ремонтников полностью укомплектован. Правда, некоторые утверждают, что отдельных категорий требуется больше. Но мы считаем, что нынешняя производительность труда не позволяет расширять штат. То есть для тех работ, что у нас выполняются, людей хватает. А такого, чтобы тепловозы с нашими же пломбами возвращались с завода, я не встречал. Нет, нарекания к заводчанам имеются. Мы вызываем оттуда специалиста и вместе разбираемся.


Из комментария заместителя начальника локомотивного депо Сергея Шестопалова:
    – Конечно, тепловозный парк у нас изношен. И многие локомотивы выработали свой пробег. Мы отправляем их на завод. И, пожалуй, мало где парк обновляется такими темпами, как у нас. По поводу фуражки на приборной доске – это они утрируют. А насчет «ускорить работу» – сколько времени надо осматривать тепловоз, столько и осматривают. Это же безопасность движения, и за нее отвечают не только машинисты, а мы все.

Командировка на разъезд Угрюмово

Мое знакомство с «Гудком» состоялось совершенно случайно. В шестидесятом году прошлого века в Хлыновском тупике, в самом его начале, мне на глаза попался газетный стенд с незнакомым для меня названием – «Гудок».

Остановился, почитал. Газета привлекла мое внимание прежде всего тем, что только по упомянутым на ее страницах названиям станций и городов я зримо представил – какая же большая наша страна. И что поработать в этом издании было бы мне, молодому журналисту, очень даже интересно.

К тому времени у меня уже имелся небольшой опыт работы в районной печати. Это и придало смелости постучаться в редакцию. С надеждой – может быть, сгожусь.

В тот солнечный январский день мне отчаянно повезло. В отделе писем оказалась вакансия инструктора по письмам трудящихся. Работа в основном техническая: читаешь письма и решаешь их дальнейшую судьбу. То ли направляешь в соответствующий отдел, то ли в министерский главк для принятия мер. Иногда следовало готовить письмо к публикации и еще реже – выезжать по нему в командировку.

А тем, которыми занимался отдел, было множество: торговля, быт, школа, детские сады и т.д.

В ту пору на сети была мода – изобретать новые формы торговли. И одной из таких новинок оказался общественный продавец. Это когда на каком-нибудь околотке, где отродясь не было магазина, трудовой коллектив выбирал человека, который на орсовском складе брал под отчет продукты, а потом продавал их на разъездах.

Вот в начале 1961 года я и выехал в свою первую командировку на Московскую дорогу, на маленький разъезд Угрюмово, что на границе Калужской и Смоленской областей.

Сколько их потом было в моей жизни, этих самых командировок, теперь уже и не упомнишь! Но я век буду благодарен профессии и «Гудку» за то, что из всех моих поездок одна – та, первая – растянулась для меня на всю жизнь. Потому что до сих пор память нет-нет да и возвращает меня туда, на разъезд Угрюмово, и я все еще не знаю, когда закончится – и закончится ли? – она для меня когда-нибудь вообще, первая моя журналистская командировка.

Одно только знаю: всякий раз по весне, когда отстоят черемухины холода, я живу ожиданием, что вот-вот, будто ни с того ни с сего, всколыхнется в душе какое-то необъяснимое чувство и позовет меня за собой в среднерусские леса. На маленький разъезд, на берега красавицы Вори, где соловьи в ту пору поют лучшие свои песни. И тогда уже ничто не в силах удержать тебя дома, в Москве. Ни четыре часа езды в битком набитом пригородном поезде на исходе рабочей недели. Ни пересадка, что предстоит глубокой ночью в Калуге. Ни еще четыре часа скрипучим местным поездом в сторону Вязьмы. Пока, наконец, не откроются тебе в запотелом окне Угрюмовские высоты, уже полный птичьего щебета лес, и за ним, по самые крыши в тумане, как в собственных снах, разъезд.

…Пишет из Угрюмова тот самый общественный продавец, путейский бригадир Николай Бороватов, – снова зовет к себе в гости. Коротко пишет: страничку, не больше, – будто все, какие есть на разъезде, новости решил приберечь к моему приезду. Но и за то спасибо, что обо мне вспомнил, что нашел время черкануть несколько строк.

Сколько я ни буду ездить в Угрюмово, какие перемены там ни произойдут, он, разъезд, останется для меня все таким же, каким увиделся в первый раз. Голубой от елей лес. На фоне леса двенадцать домов, все в ряд и все окнами, как люди лицом, – к железной дороге. Бригадиров дом с резным крыльцом и рябиной перед окном…

Как-то там живешь-поживаешь, добрая старушка Александра Андреевна? Все так же, небось, мелькает на разъезде твой выцветший, в клетку, платок, все так же выходишь встречать и провожать поезда? Знаю, почему не сидится тебе на старости лет дома, знаю. Есть семьи, где пуще всякой святыни чтима профессия прадедов, дедов и отцов, где слово «работа» значит почти то же, что «жизнь». Такой это род Пивоваровых, что все тут живут одной – о дороге – заботой, что даже старенькая мать ходит по земле и к каждому болту, к каждому стыку рельсов присматривается: все ли в порядке?

Пишет Николай, что все девять его километров перезимовали хорошо. Что поезда стали ходить быстрее: от Калуги до Угрюмова теперь всего каких-нибудь три часа пути. Что березы, которые мы с ним посадили в поле, над братской могилой, те березы теперь большие – только вот боль, людская боль меньше оттого не стала.

Есть что-то суровое в самом этом названии – Угрюмово. Что-то невысказанное и молчаливое, как тишина. Как тишина над старыми окопами и траншеями, над рядами проволочных заграждений, в которых запутались да так и остались по сей день стоять деревья. Как тишина после трехсот с лишним дней боев на Угрюмовских высотах, в поле перед Ворей. Как тишина над тысячами и тысячами могил, которыми обозначила себя линия фронта от Юхнова – через этот вот разъезд – до самого Гжатска.

Жизнь прожить – не поле перейти?

Назовите мне такое поле,
Что без боя пройдено в пути!
Куликово поле? Поле перед Ворей?
Не одна ль во всех полях земля?
Сколько с нами разделили горя
Полем боя ставшие поля!

Застыл, стоит сейчас на виду у всех высот, в поле, на пьедестале, бронзовый солдат. Стоит в государственной печали над могилой друзей, заслонивших собой в этом поле всю страну и ее маленький разъезд.

Вот почему каждый год по весне, в канун праздника Победы, собираются угрюмовцы, стар и млад, идут сюда поклониться памяти павших, несут с собой цветы самые разные. Как приведут могилу в порядок, снимет путейский бригадир Николай Бороватов свой картуз и скажет самые лучшие, какие только знает, слова о незнакомых ему бойцах. Что собственной жизнью заплатили за то, чтобы всегда стоял на земле дедовский, отцовский и его разъезд, чтобы днем и ночью громыхали составы на фамильных километрах, чтобы рябина рдела перед окном дома…

От таких слов застынут старики, притихнут на минуту ребятишки, и старые солдатки будут думать, что и на могилах их мужей и сыновей, павших в других полях – под Ельней и Клином, под Белгородом и Старой Руссой, – сейчас незнакомые русские женщины, наверное, сажают точно такие же, как здесь, цветы.

Здесь давно поселилась тишина. Но до сих пор еще нет-нет да и охнет земля от взрыва проржавевшей мины. До сих пор еще сидят в телах берез осколки снарядов и в непогоду под ветром скрипит и стонет от старых ран лес. С весны, все лето и до глубокой осени горят в поле, не затухают яркие до боли в глазах цветы и тихо стоит, склоняясь над солдатской могилой, березовая грусть благодарной России.

Каждый год я спешу в Угрюмово, и сам не могу себе объяснить – почему. Ладно бы там что-то особенное было у меня связано с той первой моей командировкой. Так нет же, командировка как командировка, только разве что первая. Ладно бы я привез из той командировки первый свой очерк. Так тоже нет – он был написан потом и вовсе не об Угрюмове. Об Угрюмове я до сих пор толком ничего и не написал и не знаю, напишу ли когда что-нибудь.

Одно только знаю: всякий раз по весне, в начале мая, схлынут черемухины холода – и я снова живу ожиданием, что вот-вот всколыхнется в душе неотступное, как зов, чувство и поведет меня за собой в среднерусские леса. На знакомый разъезд, на берега красавицы Вори, где в ту пору соловьи поют лучшие свои песни.

Анатолий ВОРОБЬЕВ,
ответственный секретарь «Гудка» 70 – 80-х годов
прошлого века

Инструмент русского соблазнения

При Екатерине Великой да и намного раньше первым парнем на Руси был гудошник. Или гудочник. То есть человек, играющий на гудке.

Гудок – это струнный смычковый инструмент. Корпус, словно груша, грубо выдолблен из цельного куска дерева. Три струны из жил или специально вымоченных веточек жимолости (но это уже для гудков «элитных»). А вот из чего делали смычок, и совсем непонятно.

Гудошник в деле был скорее похож на виолончелиста, чем на скрипача: держал инструмент вертикально, а если сидел, упирал его в колени.

Бродячие и свободные духом скоморохи без гудка (гудочка или гудища – в зависимости от звука) в ту пору вообще никуда. А свободных артистов любая власть недолюбливала. И в «Наказах монастырским приказчикам» в XVII веке было предписано, чтоб крестьяне «в гудки не играли и в домах у себя не держали...». А ослушавшимся «править пени по пяти рублев на человека, а кто беден, его во сходной день перед всем миром бить батоги нещадно». Народ внял. И гудок постепенно исчез.

– Когда помещик и музыкант Василий Андреев, – рассказывает заведующая отделом музыкальных инструментов Музея музыкальной культуры им. Глинки Нина Милешина, – более ста лет назад решил создать «великорусский оркестр», то с возрождением балалайки, гуслей и домры проблемы были большие, но разрешимые. А гудок, известный лишь по редким фрескам и деревенским запевам, так и остался нереализованной мечтой подвижника. Ни одного гудка, гудочка или гудища не нашлось во всей Российской империи. И только при раскопках Великого Новгорода в конце 50-х годов ХХ века наконец отыскались два гудка.

В 60-е годы уникальный мастер-реставратор Николай Лукич Кривонос сделал с них восстановленные копии. То есть по образцам разрушенных деревяшек он создал инструмент. И теперь любой посетитель музея может увидеть, как по-настоящему выглядело музыкальное снаряжение скоморохов и кудрявых сердцеедов.

Как видите, газету «Гудок» и инструмент из нашей экспозиции связывает очень многое.

Во-первых, название. Во-вторых, насколько я помню, у вас тоже был свой Кривонос – великий машинист тридцатых годов. А в-третьих, и наш инструмент, и газету «Гудок» сегодня невозможно найти в продаже.

В.С.

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30