16 октября 2021 00:03

Больница с комнатой для намаза

Положительный Березовский

Заместитель начальника станции Гудермес Сулейман Давлетмурзаев уверил меня, что врагов ни в депо, ни на станции действительно больше нет. Есть, правда, машинист с подозрительной фамилией Березовский, но и тот характеризуется положительно – работает отлично, а насчет фамилии раскаивается.

Мне повезло – как раз в этот день машинист Владимир Березовский вместе с машинистом Юрием Гороховым приехал на станцию на технические занятия.

– Насчет врагов интересуетесь? – спросил меня Юрий Горохов. – Есть враги. Вернее, были. Враги всего российского народа. Горбачев и Лигачев. Вот возьмем мою жену. Она сама брянская, но еще в советские времена прочла в газете очерк о замечательной Чечне. И захотелось ей сюда поехать. Поселилась в Наурском районе, окончила курсы виноградарей, стала работать.

А в 1985 году пришел Горбачев и все угробил. Виноградники вырубил, винзавод законсервировал. Жене удалось в конце концов устроиться в собес, но пенсии, конечно, не вино.

Горохов и Березовский живут в станице Чернокозово. Уезжать из Чечни не собираются, а вот дочерей своих отправили в Питер за мужьями.

– В Чечне мужиков, что ли, нет? – спрашиваю.
– Питерские сейчас лучшими считаются, – объяснил Березовский.

– Так разве на чернокозовских питерские женятся?
– Еще как! – уверил меня машинист Горохов. – Потому что наши девки честь блюдут. Кавказское воспитание – ни пить, ни курить нельзя, как стемнело – домой, а не в клубы разные. Тем более у нас и клубов в Чернокозово нет ни одного.

Дочерям Березовского полагается хорошее приданое. Машинист Березовский по чернокозовским меркам – настоящий олигарх. У него 200 кур, 30 кроликов, четыре свиньи и свой собственный инкубатор.

– Если голову на плечах иметь, в Чечне быстро разбогатеть можно. Не то что в России! – рассуждает Березовский. – В России рубль заработал, три пропил. А если не пропил, так на тебя смотрят как на белую ворону. У нас в Чернокозово во время войны сколько народу дома побросали и уехали. Сейчас вернулись. Говорят, в России что ни совхоз, то на одного работника десять пьяниц. Вы в Чечне видели хотя бы одного пьяного колхозника?

Я честно призналась, что не видела в Чечне вообще ни одного колхозника.

– То-то, – продолжил Березовский. – Наши люди там, в России, дома построили, машины купили, а местные пьяницы им машины разбили, дома пожгли. Пришлось обратно в Чечню бежать.

– А здесь жить не страшно?
– Здесь? – удивился Горохов. – А кого бояться? Если какой дурак и нападет, так пожалеет. У меня ружье. На Кавказе к настоящему мужчине никто не сунется!

Горохов с Березовским пошли на технические занятия, а Сулейман Давлетмурзаев повел меня осматривать станцию, по дороге рассуждая о политике.

– В 37-м какие враги были? Чепуха все это, клевета и ежовская пропаганда. Враги потом появились, когда Союз разваливали. Ах, какая жизнь была в Гудермесе. Сказка, а не жизнь. У нас на станции тогда работали 500 человек, в локомотивном депо Гудермес – две тысячи, в вагонном депо – столько же. Даже музей был свой, железнодорожный. Его потом масхадовцы сожгли. Так и живем без музея. Но станция потихонечку восстанавливается, спасибо Кадырову. Семь лет назад грузили пять вагонов в сутки, теперь по 30 вагонов грузим.

Вот смотрите, новое помещение для дежурного по парку сделали. С 1941 года, с момента основания станции, дежурный, как пес, в деревянной будке сидел. А теперь у него микроволновка и стеклянная дверь. Красота! Старую будку сносить собираемся, чтобы видимость была, простор!

Сулейман Давлетмурзаев показал рукой на простор. Из простора неожиданно возникла фигура врача станции Гудермес Татьяны Даниловой.


Нужный работник

Все чеченские войны врач Татьяна Данилова просидела в своем кабинете на станции Гудермес.

– Так нужный я работник. Поэтому ни при Дудаеве, ни при Масхадове никто меня не притеснял. В войну городским медикам никто зарплату не платил, а наши железнодорожники ходили пешком через Кизляр, приносили нашу зарплату. Так что хорошо здесь было, спокойно.

Правда, в вагонах возле вокзала до сих пор живут военные – охраняют мирную жизнь.

– Только один поезд и стоит, – рассказала Татьяна. – Вот раньше таких поездов в несколько рядов было. С одной стороны вокзала боевики, с другой – федералы. Вот они друг в дружку и стреляли. То бандит придет – дайте таблеточку, голова болит, то солдат какой.

В мирное время Татьяна Данилова без работы тоже не сидит – недавно проводницу проходящего поезда хватил инсульт, да и пассажиры то и дело врача требуют.

– Чаще всего давление. Скорее всего от нервов, – объяснила Татьяна.


Мир класса «люкс»

С 2000 года началось поэтапное восстановление гудермесской железнодорожной больницы. Теперь здесь имеются даже люкс-палаты. Таких нет больше нигде в республике.

– Мы – самая престижная в Чечне больница! Знаете, сколько солидных людей у нас лежит. Даже работники правительства, – с гордостью сообщила главный врач Мадина Шамурзаева.

Для больницы закупили и японское оборудование, и американское. Оборудовали специальную комнату для намаза, двухместные палаты с евроремонтом, туалетом и душем.

– Палаты хоть и двухместные, – говорит Мадина, – ответственный руководитель всегда один лежит. А в соседней палате – охрана. Эти не лежат, бодрствуют. Конечно, если два руководителя захотят полежать вместе, мы их в одну палату положим, но редко хотят. А десять лет назад все по-другому было: в день по 50 человек раненых привозили, все коридоры были забиты. Да что там коридоры! В подвалах люди лежали.

– Боевиков с федералами в разные палаты клали?
– Зачем в разные? Для нас они просто больные.

Сейчас, по словам Мадины, у больницы нет никаких трудностей. Закуплено четыре аппарата УЗИ, три установлены, один пока на складе. Гудермесские врачи в срочном порядке ездят в Москву на курсы повышения квалификации. Обучились уже почти все, за исключением кардиолога – все некогда, и он пока не умеет смотреть чеченские сердца на новом японском аппарате УЗИ.

Напротив больницы – железнодорожное училище № 8. Несколько лет назад здесь стали учить также швей и бухгалтеров. Однако эти факультеты не пользуются спросом – все хотят поступить на специальность 256 – «Помощник машиниста локомотива».

– Раньше мы брали всех подряд, как любое ПТУ, – рассказал преподаватель Виктор Холодов. – А теперь конкурс: четыре человека на место! В Гудермесе сегодня рабочие места есть только на железной дороге, но их на всех наших выпускников не хватает. Поэтому они разъезжаются по России: от Волгограда и до Дальнего Востока. Кое-кому, правда, и здесь удается устроиться – за последние три года в депо взяли 150 выпускников.

В этом году дипломы получат очередные 383 помощника машиниста. Куда их девать, Виктор Холодов не знает – в Гудермесе нет такого количества локомотивов.

– А ребята все хорошие! – сокрушается Виктор. – Это в России ученик может прогуливать, уроки не учит. Здесь, в Чечне, такое не проходит. Здесь родителей уважают. Стоит отцу или матери пожаловаться – все, до конца учебы как огурчик!


Несгораемый Гудермес

В локомотивном депо о товарищах Курбатове, Деморе, Покулове, Хмырове и Бодрове никто и слухом не слыхивал. Сгинули эти товарищи давным-давно и из жизни, и из памяти. Даже начальник депо Ходжа-Бахавдин Умарович Тепсуркаев ничего о них не знает. А он всю жизнь проработал в депо и очень этим гордится.

По мнению Ходжи-Бахавдина Умаровича, никакие враги Гудермесу не страшны.

– Потому как слово «Гудермес» в переводе с тюркского означает «несгораемый». Сжигали нас – мы не сгорели, бомбили – не разбомбили. Когда в ночь на новый 95-й все началось, мы были в ужасе! Утром приходим – цех сгорел полностью, ничего не осталось. До 99-го поезда здесь вообще не ходили. В октябре того года решили запустить первый тепловоз. А где взять топливо? Стали по брошенным тепловозам искать, топливо собирать. Проехал наш тепловоз всего несколько метров – дальше пути были разбиты. Зато радости сколько было! О! Тепловоз пошел! Через два часа тепловоз заглушили, а народ в Гудермесе еще месяц обалдевший ходил.

Тепсуркаев прекрасно знает историю родного депо – в первой половине XX века оно использовалось в основном как полигон для вновь созданных локомотивов. В начале 60-х было переименовано с паровозного на тепловозное, в 1970-м стало основным местом ремонта тепловозов с дорог Кавказского региона.

– Даже из Азербайджана на ремонт к нам отправляли! – гордо говорит Тепсуркаев. – В советское время в депо работали две тысячи человек. Когда в 2000 году рассматривался вопрос о возрождении предприятия, в депо оставалось всего 56 работников.

– Тогда нас передали в депо Прохладная. Однако в августе 2004-го мы снова стали отдельным предприятием. Сегодня здесь работает 526 человек, и мы – самое крупное предприятие Грозненского отделения Северо-Кавказской железной дороги. План каждый год перевыполняем на 30%! Так что нет здесь больше никаких врагов народа. Так и напишите: «В депо врагов больше нет, они все убраны!»

Аделаида СИГИДА,
спец. корр. «Гудка»
Гудермес


Непонятное спокойствие начальника депо Гудермес
«Гудок» 6 мая 1937 г.
    «Фактов вредительского отношения к работе в Гудермесе великое множество. Целая группа людей – бывш. зам. нач. депо Курбатов, Деморе, Покулов, Хмыров, Бодров продолжают разрушать котельное хозяйство, выводить паровозы из строя, издеваться над лучшими людьми. А вновь присланный начальник депо Сухомлинов с непонятным спокойствием утверждает:
    – В депо врагов больше нет, они все убраны!»
    В. Терновой

«Браво, Киса, вот что значит школа»

Все еще не соавторы, а просто сотрудники «Гудка» летом 1927 года Ильф и Петров едут в отпуск на Кавказ. И только осенью перья и талант двух одесситов наконец объединяются. Они приступают к написанию романа «Двенадцать стульев». Немножко в шутку, немножко всерьез. Вначале вообще как литературные «негры» мэтра советской словесности Валентина Катаева. Которому и принадлежала идея романа – бриллианты, спрятанные в стуле.

– Попробуем писать вместе, – предложил Ильф, – одновременно, каждую строчку вместе. Один будет писать, другой в это время будет сидеть рядом. В общем, сочинять вместе…

В этот день они обедали в столовой Дворца Труда и вернулись в редакцию, чтобы сочинять план романа. Вскоре остались одни в громадном пустом здании. Они и ночные сторожа. Под потолком горела слабая лампочка. Розовая настольная бумага, покрывавшая соединенные столы, была заляпана кляксами и сплошь изрисована отчаянными остряками четвертой полосы… Так начались писательские вечера в опустевшей редакции.

Роман романом, но есть еще редакционная текучка, которую никто не отменял. «Ночью буду работать, – пишет Ильф любимой девушке в Одессу. – Работать надо очень много, мне всегда очень печально, когда надо начинать. Я всегда решаю подумать раньше немного о тебе. И думаю. Но работать все-таки надо. Я встаю с постели, переступаю через Олешу, который спит на полу, и исписываю кучу бумаги всякими словами о транспорте на Федерации, о злых инженерах и о несчастных рабочих».

Реальные условия работы в железнодорожной газете подсказали соавторам форму романа: путешествие. Бендер и Воробьянинов, подобно Ильфу в 1925-м, плывут на волжском тиражном пароходе; подобно Ильфу и Петрову в 1927-м, они отправляются на Кавказ. Подобно Ильфу и Петрову, на Зеленом Мысу близ Батуми отдыхает инженер Брунс. Что же касается московских глав «Двенадцати стульев», они – настоящая «вотчина» газеты «Гудок».

Своим успехом роман во многом обязан «Гудку». В этом «романе-фельетоне», как его именовали рецензенты, живет дух четвертой полосы. Редакция «Станка» воспроизводит черты редакции «Гудка». Друзья и коллеги соавторов, разумеется, знали тех, кто стал прообразом действующих лиц. Массу интересных сведений дает бывший «правщик» Михаил Штих: «Есть в «Двенадцати стульях» главы и строки, которые я воспринимаю как бы двойным зрением. Одновременно, видимые во всех знакомых подробностях, возникают бок о бок Дом Народов и бывший Дворец Труда, вымышленный «Станок» и реальный «Гудок». Так вот получается и с главой об авторе «Гаврилиады»: один глаз видит Никифора Ляписа, а в другом мельтешится его живой прототип – точь-в-точь такой, как у Ильфа и Петрова: «Очень молодой человек с бараньей прической и нескромным взглядом…» Халтурщик он был изрядный. Что же касается дремучего невежества, то в главе о «Гаврилиаде» оно ничуть не было преувеличено. Бесконечные сводчатые коридоры Дворца Труда – точные прообразы тех, по которым будет метаться вдова Грицацуева в погоне за Остапом…»

Для старого гудковца есть кое-что знакомое и в «Записных книжках» Ильфа. Он вспоминает, например, что фамилия Пополамов была названа друзьями Ильфу и Петрову, когда они еще подумывали объединенный псевдоним. Что за патетической фразой «Я пришел к вам как мужчина к мужчине» скрывалась смешная история о том, как три сотрудника «Гудка» вымогали аванс у редактора. И что коротенькая строчка «Ну я не Христос» связана с Августом Потоцким… Это совсем коротенькая история, случившаяся в гудковском общежитии, которое описано в «Двенадцати стульях» как «Общежитие имени монаха Бертольда Шварца». Однажды вечером туда ворвался здоровенный пьяный верзила. Потоцкий попытался урезонить хулигана, и тот ударил его.

– Уйди, добром прошу, – сказал Август.

Тот ударил его еще раз.

– Ну я не Христос, – сказал Август и треснул верзилу так, что тот вышиб спиной дверь и вылетел на лестницу.

Роман населен зеркальными отражениями реальных людей, помещенных в атмосферу пародии. Блистательный автор московских сатирических журналов Михаил Александрович Глушков предстает в «Двенадцати стульях» в образе Авессалома Владимировича Изнуренкова. Гехт вспоминает, что Глушков «был очень доволен образом Изнуренкова и даже поцеловал за это Ильфа в плечо». Это Глушкову принадлежит знаменитая фраза Остапа: «Ключ от квартиры, где деньги лежат». Молодой поэт-одессит Осип Сиркес, избравший для псевдонима боярскую фамилию Колычев, преображается в Никифора Ляпис-Трубецкого, многоликого певца «Гаврилы». Безжалостные розыгрыши и насмешки над его невежеством вошли в обычай у юмористов четвертой полосы.

Летом 1929 года Ильф и Петров задумали повесть «Летучий голландец». Повесть они так и не написали, но план и черновые заметки сохранились. Наброски быта и нравов некоей профсоюзной газеты возвращают нас к страницам «Двенадцати стульев», . Однако в них куда больше сатирической остроты, порой доходящей до гротеска.

Менялось время. Зримо и осязаемо. Пора десятилетней послереволюционной вольницы заканчивалась. В «Гудок» пришел новый редактор, и четвертая полоса – краса и гордость газеты – начала пустеть. И в конце 1928 года Ильф и Петров были уволены: формально – по сокращению штатов, на самом деле потому, что редактор не нуждался в творческих личностях. Поэтому в «Летучем голландце» появились довольно злые наброски портрета этого человека.

И все-таки, и все-таки… Уже став известным писателем, любимым автором миллионов советских людей, Илья Ильф постоянно вспоминал те нищие, счастливые, молодые годы, что провел в «Гудке». Гудковский период заложил основы его литературного мастерства. Это была проба сил. Осмысление возможностей. Умение организовать материал. Требовательность к себе и другим. Непримиримость к пошлости и бездарности. Коллекционирование мыслей, наблюдений, сюжетов. Развитие сатирического мышления. Богатство фантазии. Глубокое проникновение в самую суть. Талант видеть мир с необычной стороны.

Да что там говорить. Если мать двух замечательных сатириков – сама советская жизнь, то отец – безусловно, газета «Гудок». И только «Гудок».

Александра ИЛЬФ


Из черновика «Летучего голландца»
    Редактор заявил:
    – Зачем газету распространять? Кому нужно, тот может ее купить.
    И все поняли, что редактор – дурак.
    Редактор пошел в ночную редакцию и исправил все хорошие заголовки на плохие. Все понимали, что это ужасно, но никто не пикнул.
    Ничтожный человек – редактор почувствовал, что он крупная фигура.
    Он был упоен властью. Он привык, чтобы по утрам за ним приезжал автомобиль.
    Случай с рабкором, которого погубили, напечатав опровержение.
    Как выкинули сотрудника, который допустил миниатюрную ошибку в стенограмме речи миниатюрного вождя.
    Газета становится все глуше. Тираж падает. Редактор следит, чтобы являлись вовремя на службу. Считает сотрудников, как ослепленный Циклоп. Он чувствует, что все рушится, но не знает, что предпринять.
    Редактор не знал сотрудников в лицо. Он только знал, что их 34. Если не хватало, он говорил:
    – Двух не хватает. Узнайте – кого.

Газеты надо читать

Станислав Георгиевич Гудков, преподаватель факультета журналистики МГУ им. Ломоносова.

– Маму мою в молодости друзья звали «гудочком». Она дала мне свою фамилию, а вот с именем немножко намудрила. Официально записала меня Станиславом, а звала всю жизнь… Петей. Так что я для студентов – Станислав Георгиевич, а для друзей – Петр. Тем важнее для меня фамилия – она-то у меня, слава Богу, одна!

Кстати, мама уверяла, что фамилия у нас страшно редкая. И все детство я в это верил. А когда поступил на журфак, у меня сразу объявился однофамилец. Звали его Сергеем, но инициалы-то совпадали. Тезка был страшно «писучий», публиковался где ни попадя, и мне приходилось оправдываться перед друзьями – мол, не я это…

Тогда же произошло мое первое знакомство с прославленным «Гудком». Мой друг сумел устроиться в него на практику. Напечатался раз, другой – и ходил, раздуваясь от гордости, всегда имея при себе номер «Гудка» – для предъявления. Он обещал мне «составить протекцию» – как же, с моей-то фамилией я просто обязан попрактиковаться в газете «имени Ильфа, Петрова, Катаева, Олеши, Булгакова, Паустовского, Смирнова» – да разве перечислишь всех ваших великих бывших сотрудников! Но не случилось. И я, конечно, завидовал ему отчаянно – главным образом потому, что приятель от «Гудка» часто ездил в командировки. А командировка для студента-журфаковца была тогда пределом мечтаний. Разве думали мы, что придет такое время, когда вместо того, чтобы «трое суток шагать, трое суток не спать», можно будет просто залезть в интернетовскую сеть и сделать заметку.

Кстати, Интернет меня убедил, что фамилия у меня не такая уж редкая. У одного из моих однофамильцев даже электронный адрес отличается от моего всего на одну цифирку. Когда ее забывают набрать, моя почта благополучно уплывает к нему. Мы с ним из-за этого заочно познакомились и теперь в случае чего возвращаем друг другу письма. «Великий и могучий» Интернет – и помощь огромная, и наше профессиональное проклятие. Как преподаватель и воспитатель будущих журналистов, я одной из главных своих задач вижу заставлять своих подопечных читать хоть что-нибудь, кроме Интернета. Ну хотя бы прессу. Сам я читаю определенный, уже сложившийся круг изданий, необходимый для ведения моего курса. К сожалению, «Гудок» в него не входит. Он продается только на вокзалах.

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31