30 июля 2021 20:51

Беата Тышкевич: «Нигде я не ела таких капустных котлет, как у Михалковых»

Беседовал <br /> Дмитрий САВЕЛЬЕВ

В Иванове прошел первый международный кинофестиваль «Зеркало», посвященный 75-летию Андрея Тарковского. Почетной гостьей фестиваля стала знаменитая польская актриса Беата Тышкевич. Муза Анджея Вайды, Андрея Кончаловского и Клода Лелуша, звезда европейского кино, символ женственности шестидесятых годов и до сих пор – удивительная красавица. В фильмах режиссера Тарковского актриса Тышкевич не снималась, но добрые отношения связывали их в течение нескольких десятилетий.

– Пани Беата, вы помните, где и когда познакомились с Андреем Тарковским?
– Конечно, помню. Это случилось вскоре после «Иванова детства» в доме Михалковых на Николиной Горе. В их доме гнездилась жизнь русской культуры тех лет. Там собиралось великое множество разнообразно талантливых людей, и среди них был Тарковский. Помню, как он увлеченно рассказывал о своем «Ивановом детстве», потом – о «Рублеве», сценарий которого они писали вместе с Андроном Кончаловским. У меня с того времени сохранилась фотография: Тарковский в поле, у него в руках коса. В этом не было бы ничего особенного, если бы не другая фотография из моего архива, которую я опубликовала в книге воспоминаний «Не все на продажу»: на ней Кончаловский в поле – и тоже с косой. А на обратной стороне надпись: «Дорогой Беате на память. Когда я не смогу снимать кино – буду косить траву». Вот я и гадаю, что у русских означает этот символ – мужчина с косой?

– Мужчина с косой, кажется, ничего специального не означает. Только если старуха. А у поляков это особый символ?
– У нас если мужчина с косой – значит он отправляется на партизанскую войну.

– Что ж, в известном смысле Кончаловский и Тарковский стали русскими «партизанами» в тылу западного кино. Только у каждого из них была своя «война» и закончилась она по-разному… Вас в дом на Николиной Горе привез Кончаловский?
– Нет, не он и тем более не Никита, который тогда был для меня маленьким мальчиком, я на него и внимания особого не обращала… Я подружилась в Москве с их отцом. Как раз тогда я начала приезжать на Московский кинофестиваль, а тут – Сергей Михалков, совершенно невероятный и неотразимый мужчина, красавец, к тому же автор советского гимна. Теперь уже двух. Абсолютный мировой рекорд, достойный, на мой взгляд, строчки в Книге Гиннесса. Михалков-старший привез меня на Николину Гору, познакомил с женой и сыновьями. Это был, как я уже сказала, совершенно особый дом. Вообще особое место. Рядом – дача великого композитора Прокофьева, которого угораздило умереть в один день со Сталиным и оказаться в черной тени этой смерти. Неподалеку – дача Хрущева. Сейчас если кто-то скажет «Никита Сергеевич», то все понимают, что речь про Никиту Михалкова – про кого же еще? А в те годы единственным на белом свете Никитой Сергеевичем был Хрущев. Сергей Михалков не случайно так своего сына назвал. Кроме всего прочего, он был большой шутник. Однажды они с маленьким Никиткой встретили Хрущева на прогулке, и Михалков сказал: «Здравствуйте, Никита Сергеевич!» И потом, указывая рукой на сына: «А у меня свой Никита Сергеевич есть». Вы понимаете, что такое иметь дом там, где прогуливается первое лицо страны? Добраться туда было непросто – путь лежал через несколько кордонов и проверок. Было такое впечатление, что и сова ночью кричала в тамошнем лесу не когда ей угодно: если уж позволила себе подать голос, то не иначе как с разрешения соответствующих органов… Это был не вполне советский мир, все там было устроено немного на западный манер. На воде покачивались дорогие лодки. Утром гости выходили на солнечную террасу, потом сливались с природой и уже под вечер возвращались в дом, где закипал самовар и начинались разговоры, разговоры… Боже, какие капустные котлеты там подавали!... Я больше нигде таких вкусных не пробовала…

– Михалков-старший на Николиной Горе, как известно, не жил, бывал там наездами…
– Да, он ведь имел большой успех у дам, и у него в Москве была своя жизнь. Его жена Наталья Петровна не имела над этой жизнью власти, зато она полноправно царила на Николиной Горе, твердой рукой вела дом и держала в ежовых рукавицах своих сыновей. Когда старый дом стал тесен, Наталья Петровна построила новый, просторный. Там в ее комнате жило множество птичек, и под их постоянный щебет она читала или рукодельничала. Я тоже занималась там разными домашними делами – совершенно по доброй воле, мне это очень нравилось…. Как я тогда прикипела душой к этому дому, так до сих пор ношу в сердце воспоминания о нем. О том, например, как Михалковым не удавалось купить в Союзе бойлер – двухсотлитровый бак, чтобы нагревать воду. Тогда их у вас еще не было. Что ж, шикарная польская звезда покупает этот бойлер в Варшаве и везет в Москву, чтобы сделать подарок Наталье Петровне. Мы с ней очень сблизились, я даже называла ее мамой. Она любила своих внуков, Степку и Егора. Я хорошо их помню маленькими…. Такие разные мальчишки! Степка – нежненький, бледненький, тоненький, почти прозрачный, такой поэт вертинских кровей. А Егор наоборот: жесткие смоляные волосы торчком, характер – огонь! Степка подойдет к клумбе, нагнется к цветку, чтобы понюхать, а Егор подскочит, цветок – хвать, и с корнем! Про них можно было кино снимать… Наталья Петровна души в них не чаяла, и своих невесток тоже принимала всем сердцем. У Андрона, вы знаете, есть привычка жениться на актрисе, сыгравшей главную роль в его фильме. Как сейчас вижу: Наталья Петровна вышивает платье для Наташи Аринбасаровой – в то время как Андрон уже вовсю занят другой… Правда, с «Дворянским гнездом» у него вышла осечка. В ответ на его предложение я сказала ему: «Нет. Вот за твою маму я бы вышла, не раздумывая Но не за тебя».

– Неужели вы не простили ему той пощечины, которую он залепил вам на съемках «Дворянского гнезда»?
– Ну, это же он ради дела… У меня в кадре никак не получалось заплакать. Но в первый момент я оскорбилась жутко. Меня в жизни никто пальцем не тронул, а тут – русский парень! Вы не можете себе представить, что это такое для польки – пощечина от русского.

– Да еще при всех?
– Нет, конечно. Все было так. Съемки финальной сцены назначили на пять утра. Помните эту сцену? Я в халате, волосы разбросаны по плечам… И я должна сказать своему супругу самые тяжелые слова: «Ты никогда не будешь счастлив в России». А потом расплакаться – так нужно было Андрону. Я стараюсь – и ничего не выходит. Тогда Андрон приказывает всем уйти с площадки. Мы остаемся вдвоем перед камерой, вокруг никого нет. И вдруг он как размахнется и как даст мне по лицу! С такой силой, что я думала, у меня голова с плеч соскочит. Это же был молодой Кончаловский – сейчас он от такого удара сам бы, наверное, в кусты улетел… Во мне все закипело. Нет, это невозможно пережить! Я здесь не останусь! Самолетом, поездом, автостопом, пешком – чем угодно, только домой, в Варшаву!… Бегу в халате через весь парк, Андрон меня догоняет, падает на колени: «Умоляю, сыграй! Вот сейчас сыграй… Произнеси эти слова… Плачь, плачь… Я тебе еще и лимон дам». Что тут скажешь? Циник. Но самый любимый.

– Вас как президента Польского фонда культуры не огорчает, что современное польское кино почти неизвестно в России, равно как и наоборот?
– Конечно, огорчает. Хотя понятно, почему это произошло. Сработал эффект обратной реакции. В прежние годы знакомство с советским кино – конечно же, я не имею в виду ваши лучшие фильмы – часто осуществлялось в принудительном порядке. Политика наших властей была просоветской, поэтому наступал октябрь – и варшавяне знали, что им не избежать советской декады. Потом маятник качнулся в противоположную, антисоветскую сторону – и доходило до того, что дети в школе отказывались учить русский язык. Никто не признавался друг другу, что смотрит по телевизору русский сериал, хотя я прекрасно знаю, что смотрели очень многие, и с удовольствием. Но сейчас и эти абсурдные бунты в прошлом. Русский язык снова хотят учить. Нам очень недостает русского кино, а вам, наверное, недостает нас. Не случайно же польское кино было так популярно в СССР в шестидесятые годы. Мы понимаем друг друга. С Западом все совсем не так. Если Вайда ставит там в театре «Бесов», ему нужно приспосабливать текст к западной публике, купировать его – иначе успеха не видать. Да какой там успех – они просто ничего не поймут. А «Бесы» того же Вайды в московском «Современнике» ни в какой адаптации не нуждаются. Мы, славяне, другие и уже не изменимся. Поэтому обречены быть вместе.

Беседовал
Дмитрий САВЕЛЬЕВ


Досье «Гудка»
    Беата Тышкевич родилась 14 августа 1938 года в Варшаве. В возрасте 17 лет снялась в экранизации пьесы польского драматурга Александра Фредро «Месть». Училась в Государственной высшей театральной школе, работала ассистентом режиссера на телевидении, продолжая сниматься в кино. В самом начале 1960-х появлялась почти в десятке картин польского мейнстрима, оставаясь в тени более известных исполнителей. Первым крупным успехом Тышкевич стала роль в фильме «Первый день свободы» Александра Форда. В польских фильмах наиболее выигрышным амплуа Тышкевич становится традиционный тип славянской красавицы, который она особенно эффектно передает в костюмно-исторических драмах, например, в «Пепле» Анджея Вайды, в то время мужа актрисы. Автобиографичный образ героини был создан Тышкевич в горько-иронической драме Вайды «Все на продажу», героями которой стали современные польские кинематографисты. В начале 1970-х актриса часто снималась за пределами Польши – в Венгрии, Болгарии, ГДР, СССР. Особой удачей в этом ряду стала советская экранизация романа Тургенева «Дворянское гнездо» (1969, реж. Андрон Михалков-Кончаловский), где Тышкевич предстала в образе обольстительной красавицы Варвары Лаврецкой, «дворянки по происхождению, кокотки по темпераменту». Нашему зрителю Беата Тышкевич особенно запомнилась ролями в комедиях Юлиуша Махульского «Кингсайз», «Ва-банк-2» и «Сексмиссия». Ее сотрудничество с российским кинематографом было продолжено в военном триллере М.Пташука «В августе 44-го» (2001). Наряду с актерской деятельностью Тышкевич занимает пост президента Фонда польской культуры.

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31