27 июля 2021 04:29

Виктор Ерофеев: «Пора национальных писателей прошла»

Беседовал<br /> Владислав КОРНЕЙЧУК

В гостях у «Гудка» писатель и ведущий программы «Апокриф» на телеканале «Культура» Виктор Ерофеев, которому скоро исполняется шестьдесят лет.

– Виктор Владимирович, нынешнее молодое поколение, думаю, с трудом представляет себе, что означало в 70 – 80-е быть или не быть членом Союза писателей СССР. Как вы пережили нелегкий период, когда вас исключили из СП?
– В Союз писателей меня приняли почти случайно, ведь я не опубликовал ни одной книги. Были лишь напечатанная в журнале «Вопросы литературы» большая работа о маркизе де Саде и страшно обруганная ЦК КПСС – о Льве Шестове. Приняли явно не того. Но приняли. Отдел критики Союза писателей, по сравнению с другими, вел себя тогда весьма либерально. Я был юным критиком, и там кому-то показалось, что в этом есть смысл.
Я поставил рекорд по краткости нахождения в союзе – 7 месяцев и 13 дней. Никакими благами я не попользовался. А тогда членство в Союзе писателей означало поездки за границу, в творческие командировки и вообще приличные заработки. Надо сказать, писатели в этом смысле были достаточно ловкие люди: формально подчиняясь партии, они делали деньги.

Прозу мою лучше было не показывать никому. Что я и делал, чтобы не нарваться на крупные неприятности. Однако так получилось, что, когда меня приняли в Союз писателей, я сделал небезызвестный альманах «Метрополь», и в мае 79-го года за это самое из СП был выгнан. Из-за протеста американских писателей – Артура Миллера, Курта Воннегута, Джона Апдайка – меня в декабре того же года восстановили, а в декабре следующего, под афганские события, когда им уже на мнение мирового сообщества было наплевать, выгнали еще раз.
Первый год четыре гэбэшника всюду за мной ходили, а при этом все мои телефонные разговоры записывались. Восемь лет мрака. Наверное, есть какой-то предел. После десяти лет я бы уехал или со мной что-то произошло бы. Писатель ведь должен из себя что-то выделять, если он писатель.
С другой стороны, эти годы были жутко плодотворными, я написал «Русскую красавицу», которая стала мировым бестселлером, и большое количество рассказов, включая «Жизнь с идиотом», ставший потом оперой Шнитке.

– А многим, уверен, ваша биография кажется одним непрерывным взлетом.
– Выступал, помню, один польский критик и говорит: «Вот Ерофеев из скандала сумел сделать старт карьеры». Есть такой род зависти, когда думают: все положит себе в копилочку, все невзгоды. Сейчас кто-нибудь может сказать: подумаешь, из Союза писателей исключили! А тогда это означало гражданскую смерть.

– Есть место, где вам пишется лучше всего?
– Люблю работать в маленькой двухкомнатной квартирке в Красновидове. Прекрасное место на Истре, недалеко от Нового Иерусалима, про которое можно сказать, что планета ? круглая: с одной стороны земля наклоняется, с другой – Истра течет. Там гулять хорошо.

– Вы, как человек, часть детства которого прошла в Париже, из веселящих напитков, скорее всего, предпочитаете французские вина?
– Вообще говоря, я не из тех, для кого выпивка становится проблемой. Предпочитаю бордо (обычное, а не какое-то безумное, когда бутылка стоит тысячу долларов), выпиваю понемногу.

– Может, у вас есть рецепт, как выпивать, но не спиться?
– У меня французский подход к выпивке. Бордо надо пить не больше четырех раз в неделю. Хотя из-за моей сумасшедшей жизни, когда носишься по разным странам и, бывает, пьешь вино, чтобы в тонусе быть, перед выступлением, например, случается, что к какому-то моменту наступает невероятная усталость.

– А вообще, детство в Париже как повлияло на вашу жизнь?
Каштаны и платаны Парижа мне так же близки, как березы и ели Подмосковья. Казалось бы, пустяк – есть Москва и есть Париж. Но, наверное, это и сделало меня тем писателем, которым я являюсь. Мне сейчас кажется, что прошла пора национальных писателей: французский писатель, русский писатель, польский писатель.
Сейчас писатель тот, кто сочетает в себе минимум две культуры, а лучше больше, чем две. Это два зеркала, которые, смотрясь друг в друга, предоставляют огромное количество возможностей изображений и бесконечное количество оттенков. Соленый огурец здесь и багет там – не основы жизненного фундаментализма: все это можно менять, комбинировать, выбирать что-то третье или четвертое.
Поэтому те годы в Париже оказались более важными, чем просто Париж, чем его красота, его невероятные возможности: интересные люди, с которыми встречались родители, Каннский фестиваль, на который мы ездили. Все это важно, но самое главное – та брешь, которая образовалась во мне: я увидел Европу, я увидел другие отношения людей, другие одежды, другие улыбки, другие подходы. И я никогда не стал советским человеком так, как становились здесь все, потому что их так воспитывали.
А в начале, когда в 12 лет я приехал в Москву из Парижа, она мне показалась просто страшной. Родители отдали меня в школу в Палашевском переулке. Вот это был страх. Вот это катастрофа была! Сплошь хулиганы какие-то, от них я откупался посредством самой большой валюты мира ? жвачки…

– Отношения между людьми, которые вы увидели во Франции, у нас и теперь несвойственны, да?
– Те преобразования, которые произошли в стране в середине 80-х годов, для меня даже и не были какими-то преобразованиями. Для меня это было возвращение к нормальной жизни, которую я видел в Париже. Мне всегда казалось, что мы живем по законам веселого ада: с одной стороны – ад, с другой – цирк. Я никогда не рассматривал реалии нашей страны как нечто такое, к чему можно относиться серьезно. Было противно, было страшно за людей, потому что власть с ними поступала как хотела. Но реальность эта была какая-то липовая. Благодаря своему французскому детству я во время перестройки почувствовал, что происходящее в стране хоть и карикатурно, но является продвижением к реальности. Сейчас, когда я смотрю фотографии, сделанные в 50-х во Франции, понимаю: было довольно бедно. Но это был нормальный мир человеческих отношений, который соответствовал человеческой природе. А в России и сегодня не выработано отношение к базовым ценностям, до сих пор продолжаются какие-то мутации.
В многолюдном Париже на оживленных улицах, в метро вдруг понимаешь: никто не толкает, не наступает на ноги, как, допустим, в Москве.
Маркиз де Кюстин, который Россию не любил, тем не менее отмечал, что в Петербурге и Москве очень вежливые люди. Потом на поверхность жизни поднялось хамское сословие. Оно правило нами 80 лет и продолжает править. Ничего особенно не изменилось.
Главные наши феномены – не придерживать дверь и не пропускать пешеходов на «зебре» – это, конечно… Когда приезжаешь из Европы и смотришь на это европейскими глазами, ощущение не просто варварства, но и какой-то жестокости, нелюбви к жизни. Вообще, наша езда на машине – это самая настоящая нелюбовь к жизни: пересекают осевую, едут по левой стороне, а ведь эти «гонщики» приезжают, скажем, домой и часто не знают, чем себя занять. Это даже не самоутверждение, это от того, что человек не имеет представления, как полагается жить на самом деле.
К сожалению, у нас пока до сих пор так и не появилась национальная буржуазия, которая переживает за страну. Пока все на уровне животного мира.
Народ, в свою очередь, не имеет никакого представления о политической культуре, его можно обмануть, можно им манипулировать как угодно. И просто стоишь перед этим в растерянности: нельзя же это изменить за одно поколение. Цена человеческой жизни в России безобразно низкая. Я объездил довольно много стран, нигде не видел такого хамского отношения людей друг к другу. Такого неуважения, как у нас, нет ни на Западе, ни на Востоке. Есть культуры, где люди шумят, кричат, резко реагируют, в том же Китае, но такого глубокого неуважения, такого почитания человека за ничтожество нигде нет. Мы здесь отличаемся.

Беседовал
Владислав КОРНЕЙЧУК


Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31