17 октября 2021 08:36

Космос – это обычная работа

Пятьдесят лет назад началась звёздная одиссея человечества

12 апреля 1961 года ликовал весь мир: человек впервые полетел в космос! С тех пор космические экспедиции стали регулярными. Но, сколько бы ни летали, каждый полёт – это новый риск ради того, чтобы человечество ещё на один шаг расширило своё познание Вселенной.

Олег Атьков, космонавт, вице-президент ОАО «РЖД», Герой Советского Союза
8 февраля 1984 года с Байконура стартовал космический корабль «Союз Т-10». Экипаж пятой экспедиции, в который входили Леонид Кизим, Владимир Соловьёв и Олег Атьков, поставил очередной рекорд длительности нахождения на орбите: 236 суток 22 часа 49 минут.

– Олег Юрьевич, как, на ваш взгляд, пилотируемая космонавтика изменила представления о мире?
– Вряд ли космонавтика могла глобально изменить эти представления. Но есть то, что она точно не смогла сделать: объяснить природу возникновения мира. Да, есть теория «большого взрыва». Но что было за секунду до него, никто не знает. Говорят , ничего не было. А что такое «ничего»? Или что означает понятие бесконечности Вселенной? Это можно попытаться описать математически, но невозможно уместить в сознании. Ясности в таких вопросах не прибавила и пилотируемая космонавтика.

– Что же дали полёты в космос человечеству?
– Например, система жизнеобеспечения космонавтов теперь используется в закрытых, автономных пространствах, где человеку необходимы воздух, пища и вода. Уже можно купить сублимированные, то есть лишённые влаги, продукты, которые при добавлении воды превращаются в полноценное горячее или холодное блюдо. А впервые они были разработаны для космонавтов.
Пилотируемая космонавтика дала толчок созданию миниатюрного медицинского оборудования. Появились портативные диагностические системы, которые умещаются в чемоданчике у врачей «скорой помощи».
Подтолкнула она и развитие телемедицины. Привычная сегодня мобильная связь тоже пришла из космоса. Во времена первых полётов сигналы из Центра управления полётом направлялись на корабли советской космической флотилии, которые выстраивались в акватории Мирового океана. С них они шли на космическую станцию, и через них возвращались обратно. А теперь постоянная связь обеспечивается через телекоммуникационные спутники. И это далеко не весь перечень достижений.

Экипаж пятой космической экспедиции (слева направо): Владимир Соловьев, Леонид Кизим и Олег Атьков
– Скажите, а какие надежды, связанные с космосом, не оправдались?
– Предполагалось, что на орбите будут развёрнуты заводы по производству особо чистых веществ, лекарственных препаратов. Этого не случилось…

– И всё же люди надеются в будущем поселиться на какой-нибудь планете. Уже продаются участки на Луне. И находятся желающие завладеть космической собственностью.
– Я отношусь к этому с большой иронией. Мне вот тоже на день рождения подарили звезду и назвали моим именем. Не знаю, что с ней делать. Ведь ближайшая к Земле звезда расположена на расстоянии 4,2 световых года от нашей Солнечной системы. А на той тяге, на которой мы сейчас летаем, можно добраться и вернуться, только слетав на Марс. На Луну же, если человечество и будет летать, скорее как на промежуточную базу, чтобы потом отправиться дальше – в космос. Но мы пока не ответили на принципиальный вопрос: а зачем человеку лететь на Марс, если с работой там успешно справляются роботы? Поэтому не стоит торопиться покупать «кусочек» Луны. Конечно, виртуально её можно поделить. Но реальность всё равно будет другой.

– Вы как-то говорили, что в первую очередь вы – врач, а не космонавт.
– В известном смысле мне повезло, что я оказался в нужном месте в нужное время с нужными знаниями. Был в то время молодым кардиологом, работал в НИИ кардиологии Всесоюзного кардиологического научного центра АМН СССР. И в 1975 году начал обследовать космонавтов в Центре подготовки космонавтов. Мне предстояло разобраться в ряде клинико-физиологических проблем, которые возникали после возвращения из длительных полётов. А после двух лет работы мне вдруг предложили пройти отбор в отряд космонавтов. Прошёл. Но, прежде чем полететь, мне пришлось ещё семь лет пахать – пройти обучение в Звёздном городке и НПО «Энергия», сдать более пятидесяти экзаменов, не говоря о прочем.

– Какое было самое сильное впечатление в космосе?
– Мне нравится фраза Георгия Михайловича Гречко, что это «обычная работа в необычном месте». Достаточно тяжёлая ежедневная рутина – вот моё впечатление от работы в космосе. Ежедневные исследования и эксперименты в закрытом однообразном пространстве. Вынести это непросто.

– Экспедиция, в которой вы участвовали в 1984 году, поставила на тот период рекорд длительности пребывания в космосе. Что вам удалось за это время сделать?
– Эксперименты послужили основой для создания эффективных средств профилактики здоровья человека в условиях длительного пребывания в невесомости. Дело в том, что она незаметно, но губительно воздействует на организм. Возникает атрофия мускулатуры – при этом как бы «тают» мышцы спины, ног, ягодиц. Развивается деминерализация костей, особенно скелетной группы. А поскольку наша экспедиция должна была ответить на вопрос, можно ли находиться год и даже больше на орбите, её результаты легли в основу комплексов профилактических мероприятий.
По существу, мы «топтали» дорогу для длительного пребывания человека в космосе. Были проведены революционные исследования резервов организма в экстремальных условиях, в том числе и психологических.
С орбитальной станции впервые в истории медицины с помощью эхо-кардиографа «Аргумент» было передано на Землю ультразвуковое изображение бьющегося сердца человека.

– Пришлось ли вам в полёте оказывать медицинскую помощь?
– К счастью, нет. Подобрался вполне здоровый экипаж. Правда, приходилось мучить коллег, заставляя заниматься профилактикой. Они иногда отлынивали. Например, забывали заботиться о зубах и дёснах. Дело в том, что из-за невесомости возникает угроза пародонтоза. Надо было ежедневно массировать дёсны, чтобы сохранить зубы. Когда экипаж «забывал» о процедуре – я за ужином мог садистски перебирать стоматологические инструменты, показывал маленькую бормашину. И это действовало лучше всяких уговоров.

– Кто-то из космонавтов сказал: «Чтобы работать в невесомости, её надо полюбить».
– Невесомость меня иногда даже раздражала. Это тишайший воришка! Стоит отвлечься на какие-то дела, разговоры, и всё, что «повесил» в воздухе перед собой, через считанные минуты с потоком воздуха исчезало. Курсировали предметы в основном в одном направлении – к пылесборнику. Приходилось всё время быть начеку и контролировать одновременно кучу «плавающих» предметов. А исполнение простейших бытовых действий в невесомости требовало инженерной смекалки.

– Интересно, а как стригутся в условиях невесомости?
– У нас это происходило с помощью пылесоса. «Клиент» держит пылесос, но так, чтобы на нём не улететь (ведь пылесос – это реактивный двигатель). «Парикмахер» (в основном это был я) фиксируется рядом с клиентом и направляет «дуло» пылесоса, чтобы быстро собирать отстриженные волосы. После таких «подстриганий» мои мужики весело смеялись, показывая друг на друга пальцами. А потом командир мрачно предложил: давай теперь полголовы тебе бортинженер пострижёт, а другую – я. Стриг меня в итоге один, но так, что мне пришлось неделю выходить на телесвязь с Центром управления в шлемофоне. Меня спрашивали: «Чего ты так нарядился?» Я отвечал: «Это чтобы лучше вас слышать».

– Правда ли, что у космоса есть свой запах?
– Правда. Этот запах появляется в станции, когда открывается люк из переходного отсека после выхода членов экипажа в открытый космос. Запах жжёного дюралюминия с «привкусом» вакуумной термоизоляции. Его невозможно забыть и нельзя ни с чем спутать. Я до сих пор его чувствую от вещей, которые побывали со мной в космосе.

– Приходилось ли вашему экипажу столкнуться с ситуацией, когда было страшно?
– Страшно бывает, когда человек чего-то не понимает. А когда знаешь, что может произойти, – становится жутко. Было жутковато, когда мы прибыли к орбитальной станции, приготовились к стыковке, а она вдруг начала разворачиваться к нам «животом», а не стыковочным узлом из-за сбоя отвечающей за это автоматической системы. А у нас оставалось всего две минуты до входа в «ночь» и практически единственная попытка. Не было резерва топлива (оборот корабля вокруг Земли длится 90 минут, из них 45 минут полёт проходит в полной темноте и столько же – на свету. – Ред.). Командир взял управление на себя, и мы, ныряя, ушли от столкновения со станцией. Ещё 45 минут пришлось двигаться в темноте, причём так, чтобы не подойти к ней слишком близко – иначе можно было бы зацепиться панелями солнечных батарей. А когда наконец вышли на свет, увидели, что станция медленно вращается во всех плоскостях. В итоге состыковались вручную. Хорошо, что у нас был опыт тренировок в таком режиме. До сих пор, когда изредка видимся на юбилеях с тогдашним заместителем руководителя полёта Виктором Дмитриевичем Благовым, он, вздыхая, вспоминает тот случай.

– Необычные обстоятельства меняют человека?
– Надеюсь, они делают его лучше. Добрее. Нас ведь на корабле мало было. А чем меньше коллектив, тем сложнее. Надо уметь вовремя замолчать и почувствовать, когда уместно сказать слово.

– Скажите, почему космонавты так любят фильм «Белое солнце пустыни», а, скажем, не «Солярис» Тарковского?
– Пилотируемая космонавтика зиждется на многих традициях. Фильм «Белое солнце пустыни» – одна из них. А традиции никогда не нарушаются. Никто не возьмёт на себя риск это сделать и на так называемой «17-й площадке» космодрома Байконур, а проще говоря, в гостинице «Космонавт». В последний день перед стартом. Космонавты, кстати, никогда не говорят «последний», а только «крайний». Все, кому разрешено быть на этой площадке, собираются в зале. Входит экипаж. Он садится уже отдельно, за стеклом. И начинается просмотр этого бессмертного фильма.
Многие космонавты могут смотреть его без звука, потому что знают наизусть. Кто-то уже двадцатый раз смотрит этот фильм, а кто-то и сороковой. Я его тоже смотрел много раз.
Никто не спит, не разговаривает. Все понимают: это особый момент. Потом фильм заканчивается, зажигается свет, все поворачиваются к стеклу и улыбаются экипажу. Космонавты тоже улыбаются, машут руками. А через несколько часов их повезут в монтажно-испытательный корпус, где проведут последнее медицинское обследование, наденут чистую одежду, потом скафандры, проверят их герметичность. И ребята пойдут на работу.
А фильм «Солярис»… Это философская притча на тему фантастического романа Лема. Но это уже другой космос и другая история. Возможно, она для тех, кто пойдёт на других двигателях – ядерных ли, ионных – в дальний космос.

– Изменились ли ваши научные интересы после полёта?
– Я всегда занимался прежде всего человеком. Мне интересны оценки его возможностей. И в этом смысле ничего не изменилось. А поле для такой деятельности безгранично. Потому что человек – это космос. Чем больше знаешь о нём, тем больше понимаешь, что ничего не знаешь.

– Сейчас вы курируете отраслевое здравоохранение. Находят ли космические технологии применение в железнодорожной медицине?
– Да. Например, оценка состояния организма членов локомотивных бригад осуществляется с помощью автоматизированных систем предрейсовых медицинских осмотров. Это, можно сказать, редуцированный вариант медицинского оборудования, которое используется при работе с лётчиками и космонавтами. Такой мониторинг необходим. Ведь от здоровья машиниста зависит жизнь многих сотен пассажиров. По каналам телемедицинской связи мы проводим консилиумы, видеоконференции, и всё это ведёт своё начало от космических технологий.

– Под вашим руководством идёт реорганизация структуры отраслевой медицины. Появились многофункциональные, прекрасно оснащённые медицинские клиники. По сети дорог курсируют «поезда здоровья». А что предстоит осуществить в ближайшие годы?
– Реорганизация происходит потому, что меняются наша железная дорога, страна, мир. Современная медицина направлена прежде всего на то, чтобы предупредить болезнь, постараться использовать самые эффективные средства профилактики, диспансеризации. Всё это мы внедряем в отраслевую медицину. Она становится всё более высокотехнологичной и эффективной. А планы? Оставаться самыми лучшими в стране.

– Не жалеете, что расстались с практической медициной?
– Я уже двадцать лет заведую кафедрой инструментальной диагностики Российского государственного медицинского университета. Так что с практической медициной не расстался. Двенадцать лет возглавлял Российскую ассоциацию специалистов ультразвуковой диагностики в медицине. Один из первых начал заниматься этими методами в стране. За разработки в этой сфере вместе с коллегами в своё время получил премию Ленинского комсомола. Но пришлось от руководства ассоциацией отказаться, потому что на всё просто не хватает времени.
Знаете шутку? Есть три степени деградации инженера: первая – он не может взять интеграл, вторая – не помнит таблицу умножения, третья – цепляет «поплавок» на лацкан пиджака. Я даже не знаю, где лежит мой поплавок.

– А вы испытываете удовольствие от своей профессии?
– Ну какое удовольствие можно от неё испытывать? Медицина  – это ведь всегда соприкосновение с человеком, которому плохо. И замечательно, если ты можешь ему помочь. Печально, когда не можешь. А помогать надо, это наша работа. Периодически она вызывает у меня удовлетворение, когда вижу положительные результаты от своей деятельности.

– В вашей семье трое медиков: вы сами, ваша жена и дочь. Повлиял ли пример родителей на выбор дочери?
– А что ей оставалось делать? Мы жили громадной семьёй, которая состояла из четырёх поколений. В доме было много гостей. Чаще всего либо слушатели Военно-воздушной академии имени Жуковского, где преподавал мой покойный тесть, либо медики, мои коллеги и друзья, вместе с которыми мы с женой учились.

– А о какой профессии мечтают ваши внуки?
– Им ещё рано об этом мечтать. Младшей внучке всего пять лет. А когда ей было четыре, она мне сообщила: «Дед, так ты летал на ракете?» Я сказал: «Да, было такое дело». Её это очень сильно удивило. Правда, я не стал докапываться, что для неё это значит.

Беседовала
Наталья Кузина
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31