16 апреля 2021 11:55

Правило жизни

Однажды Виктор Полевик спас свою станцию

Начальник станции Пашковская Виктор Алексеевич Полевик стоит, оперевшись на черенок внушительной лопаты. От солнца щурится.

Виктора Алексеевича Полевика многие зовут Батей
Весна на Кубани чудит, куролесит. То вдруг распустит космы ручьёв, понаплетёт в них кустов набухшей сирени, бликует всюду стаей солнечных зайчиков. То, пригубив горькой мартовской капели, потеряет голову, закрутит мимолётный роман со снежным бураном, пообещав в который раз утром начать всё с чистого листа. Для пассажиров мчащихся мимо поездов ночные эти шашни – восторг и междометия, для железнодорожников – труд под физкультурным названием снегоборьба.

Лопата есть и у меня, и я тоже машу с периодическими передышками. В этих вот паузах мы и беседуем.
– В детстве у меня было такое увлечение, – говорит Виктор Алексеевич, – каждый месяц из своей станицы ездил в Тихорецк на поезда смотреть. Любовался мощью железной дороги. И вопрос, кем стану, уже в то время отмер сам собою. Ну, навыдумывал себе, конечно, про железнодорожные эти процессы всякое. Разукрасил цветными карандашами. Это как перед путешествием в незнакомый город. Сидишь в вагоне, представляешь, как там будет и что. Потом приезжаешь, и всё оказывается по-другому, не так, как ты себе насочинял. Но это и есть жизнь, мне кажется. Настоящая, непредсказуемая, живая.

У Виктора Алексеевича хрестоматийная внешность казака, разве что картинно загнутые усы отсутствуют. Зато торжественность спины, походка – как будто только что спрыгнул с коня, привязал его у тополя, засучил рукава.

Мы откидываем снег, и за нами как будто делаются чёрные лабиринты. От выхода из здания, сооружённого в стиле классического модерна, к складу инвентаря, потом в другую сторону, перехлестнувшись в двух местах к будке путейцев.

Во внутреннем кармане у начальника станции постоянно шипит, переговаривается человеческими голосами рация. Иногда он как будто хватается за сердце, выуживая оттуда за антенну эту свою «Моторолу».
– Сергей Петрович, сначала надо с двенадцатого цистерны убрать и поставить под вывоз, иначе себя в тупик загоните, – говорит он кому-то невидимому. Ему в ладонь отвечают, что поняли, что так и собирались в общем-то.

Станция Пашковская, несмотря на статус третьеклассной, обслуживает всю восточную промзону города Краснодара. Здесь, в дальней горловине, перебираются, формируются для маневрового тепловоза составы с вагонами, цистернами под вывоз на предприятия, горючка для аэропорта и тому подобное.

Однако удивительно другое: то, как Виктор Алексеевич, не видя всего процесса, знает, что и когда в той горловине происходит. Он, что называется, ощущает это собственной шкурой. Станция для него как его же рука, нога, голова. В этом году исполняется ровно тридцать лет, как почётный железнодорожник Полевик ею руководит. На Северо-Кавказской он такой один.
– Как в 81-м году прошлого века пришёл, так и живу тут, – говорит он, дыша ровно, как заправский стайер.

Главный инженер Краснодарского отделения Михаил Щербаков зовёт Виктора Алексеевича Батей.
– Великий человек, – говорил он, когда я собирался на встречу. – Многому меня научил.

А когда я попросил конкретизировать, задумался.
– Он может просто вот стоять, ничего не делая по сути, а всё вокруг будет двигаться, летать. И причём летать и двигаться будет так, как надо. Такая магия, – закончил он.

И в самом деле, по рваным отрывкам из жизни Полевика, которые он мне сообщает в паузах между снегоборьбой, удаётся воссоздать образ человека несуетливого, когда можно не суетиться, отважного, когда нужно быть отважным, и с большой молчаливой работой внутри себя.

Периоды, говорит он, бывали всякие. Абсурдные, нелепые, выдающиеся в погрузке-выгрузке и болотные тихие. А главный инженер поведал мне историю, как после двух лет начальствования Полевик в буквальном смысле спас свою станцию. Как и полагается, поначалу Виктор Алексеевич стал её обустраивать, удлинял пути, расширял полосу отвода. Сам работал топором и лопатой, вырубая кусты. И вот как-то связисты копали траншею для прокладки кабеля. Вдруг лопата обо что-то звякнула.
– Ур-ра! Клад! – крикнул один из них. Нагнулся, закопошился и, когда извлёк этот «клад» в крупинках жирной кубанской земли, ломанулся прочь от траншеи.

Звякнувшим железом оказался целый схрон немецких авиабомб времён Великой Отечественной. Полевик на двое суток сделался сторожем. Поставил шалаш рядом, ходил в дозоре.
– Сдетонировать, конечно, вряд ли могло, сорок лет в земле они пролежали, но всё же жутковато было, – говорит он. – А тут ведь ещё и поток поездов. И вот я караулил всю ночь. Утром пошёл в туалет, прихожу, а пацаны два снаряда уже на рельсы на попа поставили. А с юга пассажирский идёт. У меня спина мгновенно взмокла. Здесь и детонация была не нужна. Ну я рванул туда, схватил их, а сам думаю: не споткнуться бы, о рельс не грохнуть. Потом приехали сапёры. Полторы тонны бомб извлекли.

Покончив со снегом, мы прислоняем лопаты к зданию, закуриваем на крылечке.

Дымок растрёпанной верёвкой вьётся из сигарет. Как тележное колесо со спицами, образующими диск, катит солнце по небесной дороге.

Полевик снова берётся за сердце, вытаскивает рацию, регулирует невидимое движение. Зовёт чай пить. В маленьком здании станции живёт пальма, от шагов прохожих она слегка колышется, издаёт шелест. Но прохожие здесь сегодня только мы, деревянные покатые кресла пустуют. Пассажирские поезда не останавливаются, грузовые тоже. Мы проходим в кабинет. Два массивных шкафа, как в дворянской усадьбе, старинный телефон с жёлтыми от времени замысловатыми кнопками и диском. А ещё по стенам – трофеи. Исполинская кабанья башка с оскалом, оленья грациозная мордочка и щука величиной с добротное коромысло.

Охота и рыбалка – это его станичное детство. Как железная дорога. Но, впрочем, и тут он никогда не бахвалится трофеями.
– Главное, – заваривая покрепче чаёк, говорит Виктор Алексеевич, – не сколько, а как, с каким отношением в сердце к зверю или птице ты действуешь. Многие, конечно, скажут, что это крокодильи слёзы: мол, убивает и делает вид, что жалеет. Это не жалость. Уважение, что ли, к животному. Не всякий охотник достоин того тигра, на которого в засаде сидит. Тут о многом задумываешься. Есть правильное, а есть неправильное, вот ты и борись, чтоб быть больше с правильным. Эта работа и есть главное в жизни.

Он замолчал, звякая ложкой, размешивал сахар.
– В прошлом году поехали на гуся, – сказал он усмехнувшись. – Ни одного не убил.
– Промазали?
– Нет, маленько в сторону брал. Красиво летели.

И снова продолжался день. Он кому-то звонил, договаривался о цистернах, общался с путейским начальством. А под вечер вышел меня проводить. Солнце упало за крыши пакгауза. Без остановки, со смазанными лицами в окошках, будто при длительной выдержке на цифровом кадре, пронёсся пассажирский. И принёс запах тающего где-то в степях снега, прошлогодних трав и это волнующее, с оттенком каждый март посещающей надежды: всё только начинается.

Владимир Липилин,
спец. корр. «Гудка»
ст. Пашковская
Фото автора

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30