12 апреля 2021 22:19

Из камня его сапоги

Константин Ваншенкин был истинно народным поэтом

Константин Ваншенкин? Не каждый сегодня вспомнит это имя. Но стоит только сказать, что это автор «Алёши», как услышишь: «Конечно, знаю!»

Он умер за день до своего 87-летия. Долгий век. Горький хлеб.

Попробую описать человека, которого я знал сначала заочно, потом лично. Близко, я думаю, его не знал никто. Кроме семьи.

Он был мудр и молчалив.

Я рос на его песнях. «Я люблю тебя, жизнь», «Я спешу, извините меня», «Обучаю играть на гитаре», «Как провожают пароходы?» – эти вспоминаются сразу. Сам он больше других любил вот эту – «За окошком свету мало, белый снег валит, валит, а мне мама, а мне мама целоваться не велит».

Московский поэт из интеллигентной семьи стал народным, тронув в русской душе какие-то самые потаённые, тонкие струнки, обозначив, выразив на бумаге то ускользающее от определения, но щемящее, чистое и светлое, что и делает нас народом.

Десантник Второй мировой, он ушёл на фронт в 17 лет.

А вернулся – дома никого.
– Я сел на ступеньку на лестнице и стал ждать, – рассказывал он своим тихим, надтреснутым к старости голосом, – и уснул. Я очень устал. Так меня отец и нашёл…

Он был очень скромен. Слава его в СССР была огромной, а он не искал ни денег, ни чинов. Ни орденов.

Я впервые позвонил ему 12 лет назад, представился и сказал, что хочу сделать его портрет. Он удивился: «Я же не звезда…» Я был настойчив, он согласился: «Ну как хотите…»

Я усадил его в машину и привёз на стоянку пустых троллейбусов на Фрунзенской: мне хотелось передать одиночество человека, пережившего и друзей, и эпоху, и страну, за которую он проливал свою кровь.

Портрет, который вы видите, ему неожиданно понравился, а меня кольнула мысль: не будет ли это фото фигурировать на его похоронах?!

Он внимательно глянул на меня и, кажется, понял.
«У меня уже три инфаркта было, – сказал он мне несколько лет назад. Мы пили чай в его кабинете. Стол, стулья, книги. Книги по всем стенам. – Но я не боюсь…»

Я знал, что в этой комнате он и мается, когда просыпается затемно. За окном ещё тьма, тишина, уже не уснуть, и мысли, от которых тошно, и тоска, от которой не спастись. Инфаркт – вот мера одиночества.

Это есть в его стихах.
– Я прочитал, – позвонил я ему вечером того же дня. Он подарил мне свою новую книгу.
– Уже? – удивился он. – Но это же стихи, их медленно читают…
– Я хотел сказать вам то главное, что я почувствовал в них. Вернее, чего не нашёл. Там нет безверия…

Он не стал комментировать. Но по тону – подобревшему, хотя мы уже говорили о другом, – я знал, что он простил мне торопливость, ведь я нащупал потаённое. Вернее, это он сумел выразить.

500 экземпляров. Тысяча. Вот тиражи его книг в последние годы. Да и на те приходилось искать денег.

Разные чины любили пиариться за его счёт, громогласно обещая издать его стихи массово. Проходили выборы, цель достигалась, книг никто не видел. Желая помочь ему, приложил к этому руку и я – нас обманули обоих. Надеюсь, он понял и простил.

Он жил трудно, а я не мог выбить от телевидения пару тысяч рублей за интервью поэту. Не предусмотрено. Платим только подставным – отвечали мне. Он всё понимал. Такая жизнь… И никогда ничего не просил, но я же знал, как жить на пенсию…
– Понимаешь, – сказал он как-то мне. – С войны вернуться живым вообще нельзя. Ещё никому не удавалось…

Это прозвучало в эфире радио. Он плохо себя чувствовал, и мы разговаривали в эфире по телефону. Он читал фронтовые стихи вперемежку с новыми, а голос всё слабел и слабел. Над Москвой висела ночь, а люди слушали его и плакали.

На мокром месте были глаза и у юной красавицы – звукорежиссёра, делившей со мной студию и эфир.
– Это же любимые песни моих родителей, когда они были молоды, – сказала она потом. – Я не знала, что он ещё жив…

А он был жив.

Его супруга, рано ушедшая из жизни Инна Гофф, написала песню «Русское поле». У кого не захолонёт сердечко, когда она зазвучит?

Скромность и простота – вот его образ. Та простота, за которой высшая мудрость. Всепонимание. Люди этого поколения не любили внешних эмоций. Они всё переживали в сердце. Сердца и рвались.

Свою первую книгу я подарил многим известным людям. Почти никто из них ни слова потом не сказал – вряд ли и раскрыли. Он позвонил через несколько дней и подробно рассказал, что понравилось, что нет. Профессионально разобрал – что мне и требовалось. Он вообще был чуток и отзывчив.

Теперь его нет. А я всё собирался позвонить и всё откладывал. Скольким людям из тех, кого я любил, я опоздал помочь – хотя бы словом? Не знаю, ждал ли он звонка от меня. Но был рад всегда.

Он долго жил. Он видел страшное. Но был не прав в одном – он всё-таки вернулся с войны живым. Спасшим душу. Потому что человек с душой мёртвой таких стихов, как его, написать не может. Никогда.
И сердцу по-прежнему горько,
По-прежнему горько,
И сердцу по-прежнему горько,
Что после свинцовой пурги –
Из камня его гимнастёрка,
Его гимнастёрка,
Из камня его гимнастёрка,
Из камня его сапоги.


И последнее: всем нам надо лечить свои души, стихи Константина Ваншенкина – универсальное для того средство.

Игорь Воеводин
Фото автора

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30