11 апреля 2021 10:05

Человек-Черновик

Вся Россия на живую нитку смётана железной дорогой. Территории, как куски полотна, пригнаны друг к другу ровными стежками рельсов и шпал. Прошёл по стране паровоз, сшивая её накрепко, как древняя машинка Зингера…

Впрочем, иных дорог уж нет, как ветки на Ленские прииски. Живы ли люди, встреченные мною по пути туда? Бог весть. Их жизни как тени на вечерней трассе, как призраки в полночь, как странные огоньки на перевале Лысый – то ли есть, то ли нет, как искры от топки паровоза – вспыхнули и погасли.

…БАМ остаётся сзади и чуть левее. Довезти от станции Таксимо до золотого Бодайбо берутся водилы «таблеток» – уазиков, что суетятся возле вокзала, за две тысячи рублей.

Пока машина не набьётся под завязку, не поедут. Оттуда – проще. Осень. Старатель идёт «с поля», как лосось на нерест. Был фарт, не был, а из Бодайбо надо выбираться, если не хочешь застрять здесь на зиму.

Белая пыль – вот что осталось в памяти просоленной десятком морей и видавшей виды души. Столько праха земного не видал нигде – грунтовка от Таксимо пропитана пылью, как крупнозернистой солью. Из 220 км дороги сорок вымощены камнем.
– Ну да, золотой рудой, – говорит Паша. – А чего? Другой-то нет всё равно…

Захолонет душа над обрывом, когда «таблетка», прижимаясь к скалам, будет красться над промоиной. Внизу и слева – обломки машин. Вниз лучше не смотреть.

Удар позади. Валун сорвался с горы. Мы проскочили…
– Да какой там валун! – смеётся Паша. – Так, камушек небольшой…

Россия! Рисковые люди, лихие судьбы, крутые перевалы…
– Ну Васей зови, – он улыбался приветливо. Высокий и широкоплечий, он располагал к себе. Возраст? Не знаю. Мужик в поре. Профессия? Катала. Карточный шулер. Поездной специалист. Но это я узнаю чуть позже.

А вокруг шумит Бодайбо. Кабак «Причал», что над вечерним Витимом, местные зовут по-своему – «Финиш». И в самом деле конец пути. Для некоторых вообще конец. Коли не улетел в поднебесье на стареньком Як-42, не уполз караваном сквозь Муйские хребты – рискуешь, парень.
– Русский человек каков? – продолжает Вася. – Нет чтобы взять бутылку – так ящик сразу берёт. Мол, чего два раза ходить? Словно сто километров ему идти, а не до стойки барной…

Гремит дискотека. Орут старатели, визжат девицы. Безумно веселье над Бодайбо. Фарт.
– Нет, не западло, – отвечает мне Вася. – Я силком никого не тяну. Не хочешь – не играй…
– Ты ж последнее забираешь…
– А ты, коли деньжонками дорожишь, к семье везёшь, в «Финиш» не ходи, – спокойно отвечает он. – Ляг в вагончик в Таксимо да сопи тихонько в наволочку… А то ведь человеку всё мало: он меня думает в карты нагреть, ещё больше денег загрести. А жадность человеку не к лицу.
– А ты – не жадный?

Он засмеялся:
– Я – нет.

Вася охотится не здесь. Здесь он приглядывается, выбирает жертву, намечает лоха. Он подсядет к человеку ли, к компании ли уже в поезде.
– Не засветишься?
– Что ты… Они себя-то через час забудут… Где там вспомнить в поезде, кто за соседним столиком сидел?! Ну а даже и вспомнит.

И чего?
Он работает по старателям. Один или бригадой – не скажет. Как не расскажет о тёмном своём мастерстве. Вот о душе – сколько угодно.
– Вот ты на меня как на волка смотришь, я же вижу. Может, ты думаешь, они, – он повёл головой в сторону старателей, – добрее?
– Вряд ли, – вынужден согласиться я. – Но они чужого не берут…
– А чьё они берут? Своё?
– Они работают, добывают…
– Так и я стараюсь. Каждому – по способностям, каждому – по труду…

Он спокоен и весел. И я чувствую себя глупо, будто сыплю лозунгами, а он отвечает обстоятельно, раскладывает по полочкам.
– Психология, друг, – говорит он мне. – И ловкость рук, и немного фарта… Я жадных наказываю. А бедному сам денег дам…
– Бывало, что били тебя? С поезда не скидывали?
– С поезда – нет. А бить… Кто на Руси не битый? Ты, что ли?

И опять мне нечем крыть. Словно козырей у него – полная рука. Психология. Мастер…
– Почему ты со мной откровенен?
– Почему бы и нет? Ты же играть со мной не сядешь?
– Нет, конечно…
– Ну вот видишь… Чего ж ты жадных жалеешь? Ты думаешь, они тебя пожалеют?

Что-то не так в его логике, какой-то подвох, фокус, где-то он передёргивает. Но где?

Я вспоминаю тех мужиков с драги, с кем говорил ещё вчера. Один – студент, приехал на практику да бросил якорь на всё лето. Другой пашет свой тридцать пятый сезон.
– Деньги? – переспрашивает второй, мастер по имени Игорь. – Не в деньгах счастье. Те, кто только из-за денег, на всю жизнь в старатели не подписываются…
– А что тогда?
– Сам думай, – ответили мне.

Но что же? Эта ли дымка над сопками, эти ли золотые ручьи, этот ли багрянец притихшей перед неминуемой спячкой тайги или эта медведица с детёнышами, что облюбовала сопку напротив драги?
– Вы медведицу-то не подстрелите? – спросил я.
– Что ты? – удивились они. – Мы что, не люди?

Водка на прииске под запретом. Кто не улетел на Иркутск, не ушёл на Таксимо, кто тормознулся в «Причале» – тот кандидат в бичи или покойники. И так уже лет сто пятьдесят…

На старателя охотятся все. Крупная дичь…
– Травят ли? – переспросил дежурный сержант, скучавший на пустом перроне Таксимо. – А то!

Посёлок прижался к станции и вытянулся вдоль путей. Вся жизнь на БАМе – по обе стороны «железки». Можно проехать полдня и не встретить человека. Да и, к слову сказать, не всякая встреча здесь к добру. «Бодайбо» – «Подай Бог» – молились тунгусы. И старались не останавливаться в местах этих, гиблых да зяблых, на ночлег.

Почему?
Спроси, прохожий, у лихих ветров, у страшных скал, у немых, неведомых духов Муйских хребтов, которым каждый проезжий здесь положит на камешек сигаретку, монетку или леденец, и минуй быстрее и волчьи пади, и крутые перевалы, где, коли застрянешь, заровняет снежный заряд за пару часов.
– А ты не пей, – продолжил сержант. – Никто же не заставляет.
– Местные травят?
– И местные. И гастролёры. Вон одна у нас сидит, семнадцать лет девахе. При обыске два пузырька клофелина нашли.

Клофелинщицы работают и на станциях, и в поездах. Кто не падок на водку, тот не устоит перед женщиной. Кто устоит – большой молодец. Если в карты не проиграется…

Широк русский человек, да сузить не получается….

По воспоминаниям старожилов, Бодайбинская узкоколейка хоть и напоминала собой по осени гуляйполе на колёсах, хоть и выкаблучивался в вагонах подгулявший старатель как мог, и сыпала тальянка, и вспыхивали драки, но вот ни разбоя, ни шулерства там не было. Потому как участковый знал всех и чужака бы заприметил сразу. Теперь же путь старателя до БАМа опаснее минного поля. Ибо не укроют хребты, не спасут пропасти ни от татя, ни от самого себя.
– Что ж, поговори, коли охота, – сказал мне начальник зоны. – Дались они тебе, эти поездные воры… Чего в них интересного?

Он вошёл в барак, и я не поверил своим глазам – на руках, и на лице, и на шее не было и сантиметра свободной от татуировок кожи. Чего там только не было наколото! Когда он прикрывал веки, на них читалось: «НЕ СПИ». «ЗЛО» синело на запястье. «За всё Легавым Отомщу»?
– Ну как… – рассказывал он. – Билет берёшь по чужому паспорту. Приметишь «пинжака», дождись ночью, как он в тувалет пойдёт, да и пошарь в пинжаке да под подушкой. И вся любовь…
– В своём купе?
– В чужом безопаснее. А коли в своём – сходить надо, а тут проводник не поймёт, чего ты раньше сходишь, приметит тебя. Пульнуть лопатник напарнику надо.
– Да ты и так приметный…
– А я завязал.
– А как на волю выйдешь с таким лицом?
– А чего? Ну негр идёт – и чего? И я пойду.
– А что ты колешь? Смысл в этом какой?
– У меня это… Своё, – после паузы ответил он.
– Черновик он, – спокойно скажут мне потом. – Какое там своё…
– Это как?
– А так. Кольщики на нём тренируются, прежде чем человеку набело наколоть…

«Вагоны шли привычной линией, подрагивали и скрипели. Молчали жёлтые и синие. В зелёных плакали и пели». Ещё встречаются на путях разноцветные поезда…

Можно было бы соврать, что эту семью проводников – Николая, Ольгу и пятнадцатилетнюю их дочь, что они берут с собой на школьных каникулах, – я встретил в той же командировке. Но их я встретил на пятнадцать лет раньше в пустом, промёрзшем вагоне архангельского поезда.
– С самим собой в мире жить, – говорил Николай. – Ну и за семью я на всё пойду, если угрожать им что-нибудь будет. А деньги – это не всё. Нужная вещь, но не главная. Руки-ноги есть – на жизнь заработаешь.
– А что главное тогда? Что же корёжится человек и на страшное идёт, если деньги – это мусор?

Мне никто не ответил. Но достаточно было глянуть на их лица – они будто светились изнутри.

Россия лежала в разрухе. Поезд шёл среди снегов. До самого первого тепла было ещё несколько лет. Варился супчик на электроплитке – походный, «проводницкий» – из картошки и тех же макарон. И не было вкуснее того супчика по всей моей великой и бесшабашной стране, где лихо и воля неразделимы, где добро и зло неотличимы, где кроют золотом купола, а ближнего – последними, срамными и чёрными словами и где кровь повенчана с топором – и присно, и вечно, и ныне…

Они были счастливы.

И мне было тепло возле них в стылом вагоне, где больше не ехал никто.
Что тебе золото, человек? Из него не сделаешь даже рыболовного крючка – больно мягкий материал…
Выкинь его.

Игорь Воеводин

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30