13 апреля 2021 15:31

Пусть полежит Борис

Когда Дмитрий Белосельский начинает говорить, то сразу понимаешь – перед тобой певец. Голос у него звучит так чётко, плотно, что, кажется, его можно потрогать. А когда поёт – заслушаешься. Это настоящий русский бас – красивый, гибкий, благородный. Дмитрий Белосельский – один из самых ярких российских оперных певцов.

За два года работы в Большом театре он приобрёл массу поклонников, стал заслуженным артистом России. И с успехом выступает на лучших мировых сценах. Многие критики и публика относят к числу наибольших удач последних лет в Большом исполнение Белосельским Бориса Годунова – этой главной партии русского оперного репертуара. С неё и начался наш разговор с артистом.

– Дмитрий, Бориса Годунова вы с большим успехом спели в Большом театре в минувшем сезоне в возобновлённой постановке 1947 года Леонида Баратова. Но ведь вам предложили исполнить эту партию намного раньше в спектакле Александра Сокурова. Но вы отказались. Почему?
– Мне тогда отводились на репетиционный период буквально считаные недели. Для такой партии этого недостаточно. Мусоргский вложил так много и в эту оперу, и в образ Бориса, что его нельзя слепить в кратчайшие сроки. Эта работа требует кропотливости. Такая возможность мне и представилась. К сожалению, из-за моей занятости за рубежом в этом сезоне в Большом театре я не смогу спеть Бориса Годунова. Но в этом есть и положительные моменты. Пусть «отлежится».

– Ваш Борис – рефлексирующий царь. Но ведь эта опера ещё и о распаде страны, толчок которому дал глава государства.
– Эта тема действительно оказывается на первом плане в некоторых постановках, которые режиссёры стараются актуализировать, проводя параллели с современностью. Но Мусоргский написал оперу о внутреннем страдании человека, которого мучает совесть за содеянное преступление.

– Царь, одержимый муками совести, – это чисто русское прочтение оперы «Борис Годунов»?
– Для Запада сейчас Борис номер один – немецкий певец Рене Папе. В одном из своих интервью он сказал, что Борис Годунов – это лузер. Понятно почему. Для западного человека самое главное в жизни – быть успешным, добиваться целей. Если тебе это не удаётся, значит ты слабохарактерный и, как следствие, лузер. Они не склонны к самокопанию, самоанализу. Для этого есть психоаналитик. Показать сейчас в западном театре Бориса
Годунова таким, каким его создал Мусоргский, Пушкин, – это большой риск. Но для русского человека его внутренний суд всегда был и главным, и самым страшным. Наверное, поэтому Борис Годунов для нас – одна из самых важных фигур. А сама опера продолжает нас волновать уже второе столетие.

– До Большого театра вы более 10 лет пели в монастырских хорах, в том числе – Сретенского. Чем вызвана такая преданность коллективному творчеству?
– Петь хором приятно, особенно если коллектив хороший, как Сретенский хор. Средний возраст там – 25 лет. Руководителю Никону Жиле – 37. По образованию он регент. Практически все артисты прекрасно разбираются и в церковной, и светской музыке. Молодая кровь, свежие силы, профессионализм – это всегда слышно. Кстати, когда я туда пришёл, это был исключительно церковный хор, который пел только на службах в храме. Потом при активном патронаже отца архимандрита Тихона он начал выступать и на концертных площадках, в том числе и с песенным репертуаром. Сейчас хор очень востребован. Я продолжаю сотрудничать с ним с громадным удовольствием.

– Многие оперные российские звёзды, проживающие на Западе, по существу уже стали частью того мира. Вы готовы к такому же развитию событий?
– У меня появилось опасное чувство, что домой я приезжаю, как в гости. Потому что ненадолго. Это тяжело ещё и потому, что моя семья, жена и четверо детей, живёт в России. Я пытаюсь максимально сочетать работу дома и на Западе.
В прошлом году у меня было много концертов, связанных с открытием оперных театров в Саранске, Астрахани. А вот новый сезон пройдёт почти целиком за границей. Я буду петь в театрах Рима, Вашингтона, Флоренции, Вены.
В декабре мне предстоит дебют в «Ла Скала». В России будет лишь 2–3 спектакля в Большом театре и несколько концертов в Москве. Но если певец хочет развиваться, он вынужден работать по такой схеме. Потому что его рост связан с сотрудничеством с разными дирижёрами, режиссёрами, партнёрами.

– В наших театрах всё больше артистов, которые пели на Западе и вернулись не в лучшей форме. Считается, что западные театры не щадят певцов, забирают все их силы, способности, после чего выбрасывают, как шлак.
– Западная театральная система весьма жёсткая. Если, скажем, ты взял на себя определённые обязательства, то выполнить их обязан. Кроме, может, таких певцов, кто на вершине славы. Однако никто и никого на Западе не заставляет работать на износ. Но певец как рассуждает… Если, скажем, я откажусь от партии, которая по голосу мне не подходит, то в следующий раз могут и не позвать, запишут в слабенькие. Лучше рискну. Только вот голос этих рассуждений не понимает.
Но отличается, на мой взгляд, западная театральная система в первую очередь ментальностью. Там, например, личные симпатии в политике театра имеют место быть, но, скорее, как исключение. В основном всё строится по известной формуле: товар – деньги – товар.

– Наверное, каждый певец хотел бы работать в самом главном оперном театре мира. Когда-то это место занимал наш Большой. А кто сейчас?
– Мне трудно с чем-то сравнить масштаб Большого театра. Он был и остаётся явлением, несмотря на всю критику, которой подвергается. Другое дело, что западные театры и оперное искусство в целом имеют колоссальную поддержку. Например, бюджет нынешнего Зальцбургского фестиваля составил 57 млн евро, а в будущем году это будет уже 60 млн. В театры вкладывают огромные средства государство, спонсоры, которые, кстати, очень сильно влияют и на его политику. Конечно, в этом случае можно привлекать лучшие музыкальные силы. В дореволюционной России Большой, Мариинский театры, хотя и имели все признаки государственной принадлежности, назывались императорскими, закрывались на время поста, но существовали на тех же принципах, что и западные. Теперь мы к этому возвращаемся, растеряв по дороге и то хорошее, что накопили в советский период. Отсюда многие проблемы. Но я надеюсь, наш корабль выровняется. И как когда-то знаменитый итальянский баритон Титта Роффо пробирался в холодную Россию, таща на себе сундук с вещами, ради выступления в Мариинском театре, так и сейчас будут петь на наших сценах не только за большие гонорары, а прежде всего потому, что это большая честь.

– Есть ли у вас ориентиры в творчестве?
– На самом деле певцов наивысшего уровня можно пересчитать по пальцам. Из российских я всегда на первое место ставлю Евгения Нестеренко. Есть замечательные западные певцы. О Шаляпине говорить не буду. Это тот драгоценный камень, каких больше в природе не существует. Сам я слушаю разную музыку. Чаще для удовольствия, а иногда это помогает понять, что я должен сделать в работе над той или иной партией. Но я никогда не пытаюсь вставить кирпичик чужого опыта в свою стенку. Копирование даже великого исполнителя – это гибель для артиста. Мы не можем знать, чем он был мотивирован, строя ту или иную роль. Возможно, он сам в этот момент находился в поиске. Вершина творчества всегда должна находиться не вне, а внутри исполнителя.

Беседовала Наталья Кузина


Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30