16 апреля 2021 22:32

Часы в пустоте

В рамках театрального фестиваля «Территория», проходящего в Москве в эти дни, в вагоне на платформе № 1 Казанского вокзала была прочитана пьеса Павла Пряжко «Три дня в аду».

Идея фестиваля свежа и удивительна. На него со всей страны съезжаются студенты театральных вузов, дабы показать себя и послушать мэтров. Мастер-классы дают такие люди, как Кама Гинкас и Чулпан Хаматова, Евгений Миронов и Кирилл Серебренников. Три последних и придумали этот фестиваль, дабы отдать долги юности: все они приехали в Москву из провинции и были ею приняты и обласканы.

Понимая это и доверяя именам, руководство ОАО «РЖД» поддержало начинание. Идея программы – проводить читки пьес в нетеатральных, так сказать, мизансценах. Для пьесы Павла Пряжко был выбран плацкартный вагон, видимо, как символ неустроенной и идущей в никуда жизни героев.

Герои – узнаваемые гоголевские Башмачкины сегодняшних дней. Они всё время ныряют из одной бытовой ямы в другую, лихорадочно считая деньги и скребя по карманам. Их главная задача – как-то выжить во всё убыстряющейся «пляске» человека, который живёт в пустоте. Пустота требует ежеминутной жертвы. И человек кидает ей в пасть деньги, чтобы выкупить собственную жизнь. Смысл жизни при этом исчезает, теряется, забывается за самим процессом её отстаивания.

Пьеса перекликается и с галереей всех чеховских неудачников, и с петербургскими повестями Достоевского, и с театром абсурда. И всё нет чистого созвучия, и остаётся ощущение пустоты. После прочтения ты чувствуешь, что тебя надули. Потом понимаешь, что автор надул сам себя.

У Башмачкина, при всём ничтожестве его существования, было то, что оставляло его человеком и давало нам право ему сострадать (иначе зачем мы идём в театр?). Мечта. Пусть мечта его была о шинели и никто не подарил ему эту шинель с просьбой мечтать о чём-то более высоком. У всех чеховских жалких людей есть некая черта, за которую мы их жалеем. У Пряжко действуют какие-то люди-механизмы. Наверное, артисты, чувствуя это, и читают все роли скороговоркой, без особых, как говорится, примет.

Если это приём автора, чтобы показать усреднённость человека в мире, где человеку места уже нет, то тогда мы всё же ждём взрыва протеста, как у Чаплина в его знаменитом бунте против машин («Новые времена»). Или другом бунте против усреднённости, описанном в «Звероферме» Оруэлла.

Конечно, автор вправе не доводить дело до бунта, а похоронить своих героев в тлене их борьбы с жизнью. Но тогда зритель вправе усомниться в реальности его героев. Потому что, выйдя из вагона, где ему был показан театр, зритель видит тех же людей, с теми же проблемами, но – живых...

Они, эти люди в плацкарте, показались такими прекрасными после тех, которые были в пьесе. Так стало радостно, что читка уже кончилась. Может, автор именно этого хотел и добиться?

А польза от режиссёра очень даже есть. Он здорово придумал с читкой пьесы через динамик в вагоне. Зритель даже подумал: сейчас во всех фирменных поездах в купейных вагонах есть телевизор. А что если пустить по всем вагонам радиотеатр? Сколько прекрасных актёров записывают сегодня на радио классику! Пустить по динамику «Чёрного монаха» Чехова в исполнении Игоря Костолевского. Хорошим – да простят меня чтецы – голосом. И тоже вроде бы о погибшей душе. Но – иначе.

Веста Боровикова


Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30