21 апреля 2021 05:03

Сердце не камень

Грузин Пармен Рухая думает по-русски

Пармен Макарович Рухая – человек в Абхазии известный. Почётный железнодорожник, с 1951 года работающий в депо Очамчира, грузин по национальности, он не покинул родину в грузино-абхазскую войну 1992–1993 годов.

– Я родился в 1935 году в Грузии, в Гегечкорском районе, а в 1938-м родители переехали под город Поти, в так называемые бериевские дома…

– В Москве есть сталинские. Что такое бериевские?
– Их строили для переселенцев с гор – дом на одну семью плюс земли два с половиной гектара… Ну а потом началась война с фашистами. Отец пропал без вести в Керчи, мать рано умерла, нас осталось трое детей, родственники в войну воспитали. После войны я окончил ФЗУ в Самтредии и пошёл работать помощником машиниста на железную дорогу. Вот как пришёл, так на всю жизнь и остался. Сейчас по должности – заместитель начальника депо Сухум в Очамчире.

– Вы, грузин, пережили грузино-абхазский военный конфликт. Вас лично он коснулся?
– Вот такой случай расскажу. Меня пытались заставить работать на войну, начальник станции здесь, в Очамчире, грузин. Он требовал, чтобы я ему подчинился и развозил вооружённые караулы на охрану мостов. А я – нет, и всё. Ну, раз звонит телефон: «Срочно явитесь в кабинет начальника станции». Я спрашиваю: а кто говорит? А мне: мол, придёте – узнаете. Что за разговор такой? Даже невежливо… Ну раз так, думаю, то пойду с грязными руками, а я никогда с грязными не хожу…
Пришёл. У дверей охрана вооружённая. Сам ходит, как Сталин. И какой-то ещё чин в кресле, и по стульям человек десять сидят. И мне тот, что в кресле:

– Вы будете подчиняться начальнику станции?
– Я подчиняюсь начальнику депо Сухум, далее – Тбилиси, далее – Москве. Приказы начальника станции выполнять не обязан и не буду.
А мне маузер тычут: «А вот этого не боишься?» Ну я долго говорить не люблю. Повернулся и вышел.

– Не страшно было?
– Если ты прав – надо стоять на своём. Иначе какой ты человек?

– Вам 77 лет. Какое время жизни считаете наиболее счастливым? Хотя все, наверное, лучшим временем считают молодость…
– Я тоже. И скажу почему. Вот я мальчишкой несовершеннолетним пришёл на железную дорогу, работал слесарем, 310 рублей оклад. Мне и покушать хватало, и на кино, и туфли парусиновые с первой получки купил, и рубашку… Как во сне, то время вспоминаю. Но не в деньгах дело, порядок был железный. На пять минут опоздал – никто слова тебе не скажет, но целый день ты работаешь бесплатно. Назавтра сам раньше времени прибежишь… Дисциплина – вот основа государства. Она всё падала и падала. И до чего мы докатились? Я, конечно, не государственный человек, но ведь всё вижу и понимаю…

– Как жизнь сейчас?
– Я благодаря тому, что всю жизнь на железной дороге проработал, хорошую пенсию имею – Россия платит, плюс абхазская, плюс оклад… А лучшее время – то, о котором я тебе сказал. Сейчас за технику душа болит. Ремонта она требует, а средств нет, деталей нет… А эту технику я, как свою жизнь, знаю – ещё паровозы ремонтировал.

– Семья?
Пауза.
– Я никогда семьи не имел. Не женился. Дорога – моя жена…
Пауза.
– Понимаешь, говорят так: человек мечтает и с мечтой на тот свет уходит. Это обо мне…

Мы помолчали ещё. Невысокий крепкий человек с карими глазами смотрел спокойно и чуть устало. О чём ещё спросить его, когда судьба – вот она, как на ладони, как рельсы, уходящие за горизонт?

По станции Очамчира бродили лошади. Пути проросли травой…

– Наверное, разное бывало за столько лет на дороге?
– Разное. Один раз столкнулся с легковой машиной, погибли две женщины. Помню всю жизнь. Два раза пьяные попадали под локомотив, оба живы остались, хоть и без ног, обоим я помощь оказывал, потом благодарили, что жизнь спас… Многое было. Всего не вспомнишь да ничего не забудешь.

– Пармен Макарович, вы мингрел, грузин. Вокруг вас – большинство абхазцев и русских. На каком языке вы думаете?
– Абхазского не знаю, к сожалению… А думаю… – он усмехнулся. – По-русски я думаю. Всегда…
Понять причины той войны начала 90-х стороннему человеку невозможно: у каждой стороны своя правда. Но что было делить Пармену Макаровичу с соседями? Нечего. Но прошли, прошли те ненависть и боль по каждому человеческому сердцу, и раны заживают тяжело.
На окраине Очамчиры есть древний Илорский храм. Там мироточат иконы. Недавно начала сочиться – но уже кровью – ещё одна. Кровь стекает из руки Богородицы, держащей Младенца.
А за оградой храма – языческая ива. Странное дерево потрясает – оно всё в наростах, огромное, полое внутри, но цветет.
– У него нет сердца, у этого дерева, – сказали мне. – Зайди внутрь…

– Зачем?
– А ты зайди.

Внутри, как в тоннеле, высоко над головой – ветви и небо. Странные наросты, как проказа. И ржавые гвозди из ствола.

– Что это?
– Проклятия.

– То есть?! – и мне стало душно, захотелось немедленно вон.

Уже снаружи мне рассказали:
– Когда кто-нибудь считает, что прав, но не может переспорить, он решается на последнее. Идёт сюда, делает жертвоприношение. И забивает гвоздь в ствол. Видишь – снаружи следов нет, заросли…

– И что потом?
– А потом… Сначала вымирает весь род того, кого прокляли. Потом – проклявшего…

Холодно стало в зной.
Но есть, есть и надежда, что человек проклял себя не до конца, и о надежде плачут иконы, и об искуплении шепчет кровь.
Потому что гвоздей внутри дерева – немного. Я видел не более полутора десятков…

Игорь Воеводин,
спец. корр. «Гудка»
Очамчира – Москва
Фото автора

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30