22 апреля 2021 06:18

Поэты мудрее

Пока живёт народ, русское слово не умрёт

Высшие литературные курсы – «намоленное» место для писателей. Здесь учились Виктор Астафьев, Иван Акулов, Пётр Проскурин, Олесь Гончар, Чингиз Айтматов, Алим Кешоков, Анатолий Жигулин, Владимир Санги и многие-многие другие прославленные литераторы. Слушателем ВЛК был и поэт Валентин Сорокин, автор многих книг, лауреат Государственной премии России. Теперь он – руководитель курсов, проректор Литературного института им. А.М. Горького (после перестройки ВЛК вошли в состав института).

– Валентин Васильевич, вы много лет ведёте знаменитые писательские курсы. Какую характеристику сегодняшнему литературному образованию вы можете дать?
– Это вопрос сложный и, я бы даже сказал, национально-государственный. Сам я принадлежу к поколению рождённых перед войной. К седьмому-восьмому классу, не говоря уже о выпуске из средней школы, мы знали всех действующих поэтов. Единственное, что, конечно, было очень обидно, от нас скрывали расстрелянных поэтов – Павла Васильева, Бориса Корнилова, Николая Клюева, репрессированного Бориса Ручьёва и других. И всё же молодые люди, тянувшиеся к стихам, знали Владимира Луговского и Дмитрия Кедрина, песни Павла Шубина и Михаила Исаковского, поэмы Александра Твардовского и Василия Фёдорова.
Теперь к нам на ВЛК приходят учиться ребята, для которых имена русских поэтов и их стихи – открытие. Они им просто не известны. Первые полгода учёбы эта беда незнания нашего национального богатства очень заметна. Я недавно прочитал одну из хрестоматий поэтических для средней школы по ХХ веку. Там нет Твардовского, Василия Фёдорова, Людмилы Татьяничевой и многих, многих других.

– Мне кажется, это наша общая беда – мы перестали прислушиваться к слову, оно потеряло для нас ценность и первоначальный смысл. И красота слова – тоже.
– Между правдой житейской и красотой выражения – огромное расстояние. Есенин говорит:
Руки милой – пара лебедей –
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.

Разве это уступит молитве? Разве уступит это храмовому голосу колокола? Разве уступит это вздоху общему в храме, где сотни людей молятся?!
Мы же обязаны понимать разницу между двумя выражениями одного и того же чувства! А когда «скрещенья рук, скрещенья ног»… Мы это постоянно по телевизору видим. Вот передают, что дочь Аллы Пугачёвой родила ребёнка. От кого, дикторы ещё уточняют, потому что там бесконечные замужества, и этот факт подаётся нам с экрана как великий успех перестроечной эпохи. Причём не только для России, но и для всего мира. Наверное, мы хотим на Китай повлиять, потому что по рождаемости и по количеству населения он лидирует.
И когда вокруг видишь эту ложь, изуродованность предмета, содержания, изуродованность вкуса, то какое же тут может быть искусство?! Вот на телеэкран выходят артисты, их человек сорок. Целый табун. Начинают якобы петь – лягать друг друга, прыгать. Шум, грохот, крик. А где голос? Где пронзительность красоты и слова?
Любовь тайная – всегда красивая. А сейчас на телевидении любые чувства стараются настолько громко освидетельствовать, что это превращается в какой-то животный подвиг. Такая атмосфера очень сказалась на слове. В литературе немного людей, которые всё это понимают. Но когда я разговариваю с человеком, чувствующим суть происходящего, я нахожу, конечно, отклик.

– На курсах проходят творческие вечера, выступают молодые и уже состоявшиеся поэты. Ваши слушатели выпускают альманах «Путь мастерства», литературные журналы, в том числе и сетевые – «Соты», «Слово отчее», «Звёзды ВЛК». Вы их как-то поощряли к такой деятельности или они сами к этому пришли?
– Очень поощрял! Я же суровый, плётка у меня в руках, когда я прихожу к студентам… (Смеётся.) Они смотрят, боятся.
Но вообще мы переживаем очень тяжёлое время. То, что происходит в поэзии, в прозе, в литературе, это ведь происходит и в театре, в кино. Но это происходит, к сожалению, и на поле, на заводе, в авиации, это происходит в конструкторском бюро, в космических запусках ракет. Когда нет чёткого плана, тракта, по которому нам нужно двигаться в могуществе, отваге и красоте, народ тоже его не имеет. А поэту каково?! Наиболее одарённые и тревожные литераторы тогда начинают искать в этом вертящемся, трагическом ветре своё место. Поэт начинает говорить об этом непрощаемо, незыблемо, не предавая свой народ. Возвращение к национальной красоте неизбежно!

– Мне иногда кажется, что «точка отчаяния» в нашей литературе уже пройдена… Даже в нынешнем культурном хаосе творческие люди постепенно начали обретать некую устойчивость.
– Мы переживаем трагедию разрушения культуры. Это же не просто дядя какой-то 150 граммов выпил, к нам заехал и решил разрушить нашу поэзию. Для умного человека, анализирующего прессу, литературу, видно, что это глубоко спланированная программа. Сейчас очень много делается, чтобы вытеснить наш народ с нашей земли. И примеры таких трагедий в истории есть.
Но это не удастся. В 50-е годы я сдавал экзамены в вечерней школе, и в учебнике был изображён Есенин, а рядом подпись: «Богемный поэт». Представляете, с 20-х годов сколько десятилетий это тянулось! Так что сегодняшняя ситуация – это своего рода повтор. Но к нам возвратится национальная песня, танец, вера, что мы нужны на этой земле, что мы – красивые люди, крепкие физически, что родина наша – богатая, родная и нужная нам.

– И ещё один, можно сказать, личный вопрос. Каждый поэт живёт в своём времени и созвучен ему, это естественно. Сегодня, несмотря на то что для поэзии тяжёлые времена, стихи пишут многие. Их можно найти в Интернете – там десятки тысяч авторов. Но чем вы объясняете интерес современных композиторов – Юрия Алябова, Дмитрия Данилова – именно к вашим стихам, в том числе очень давним?
– Я к этому отношусь как к встрече с родным другом, которого я много лет не видел. В 1963 году, почти полвека назад, преподаватель ВЛК (недавно мы провели ему вечер памяти в Литинституте) Александр Николаевич Макаров, критик, сильно отметил мою первую книгу. Он не видел меня, не знал, но посвятил мне целую полосу в «Литературной газете» с очень лестными словами.
А потом я приехал учиться к нему, он вёл творческий семинар на ВЛК, как сегодня веду я. Пригласил меня домой, мы сидели по-восточному на полу, на коврике, немного выпивали, я читал стихи. Он мне говорит: «Валя, я никому не откроюсь, не бойся. Скажи: почему у тебя такая боль в стихах? Ты что-то чувствуешь, какую-то трагедию?» Я ему говорю: «У меня такое ощущение, что нашу Родину разрушат». «Почему?» Я ему стал объяснять. И вот это чувство, что Россия перейдёт через величайшую драму, запечатлелось в моих стихах. А сейчас, естественно, кто-то из людей мудрых, болеющих за страну, прочитает эти строки, и они остановят его внимание, привлекут, может, и удивят.
Между словом и поэтом, между словом и писателем не должно быть, как между ребёнком и мамой, никакой тайны!.. Я смотрю, мальчик заболел, прислонился носом к родному плечу. Она его гладит, а он поднял глазки и говорит: «Ой, мама, какая ты хорошая!» Так и слово. Боль поэта и осмысление страны, края своего, начинаются у поэта с детства. Поэтому пока живёт народ, русское слово не умрёт!..

Беседовала Лидия Сычёва


Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30