14 мая 2021 17:43

«Я везунчик: несколько раз ранен, ноги перебиты, горел, падал, а жив»

Лётчик-истребитель, Герой Советского Союза, генерал-майор Сергей Крамаренко – прекрасный собеседник. Ему 95, но, когда он рассказывает о войне, становится мальчишкой-лейтенантом с озорным блеском в глазах.
Сергей Макарович Крамаренко: «Я хорошо помню, как летать, хоть ночью подними»
– Сергей Макарович, как вы начали летать?
– Для нас, пацанов 30-х годов, Валерий Чкалов, Николай Каманин, Михаил Водопьянов были безусловными авторитетами. Я окончил с золотой медалью школу в Ленинградской области и приехал в Москву поступать в авиационный институт. Не повезло – места для медалистов были заняты. Поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта. Правда, в МИИТе проучился всего пару месяцев: был объявлен дополнительный набор в авиаклубы, и я, заручившись направлением комитета комсомола института, стал учиться на лётчика в Дзержинском аэроклубе в деревне Крюково.

– Все свои самолёты помните?
– Помню: от «кукурузника» У-2 в 1940 году до МиГов 21-го, 17-го, 15-го в 50–60-х годах. Воевал на «лавочкиных». Начинал на ЛаГГ-3, потом были модификации Ла-5. Хорошие машины – надёжные и маневренные, многое прощают неопытному пилоту.

– Как набирались опыта?
– 1 апреля 1941 года меня и ещё 320 выпускников аэроклубов направили в Борисоглебское лётное училище новую технику осваивать: сначала истребитель И-16, который лётчики называли ласково «ишачок» за резвый, почти вертикальный набор высоты. Затем изучали новейший истребитель ЛаГГ-3. Но вылетать полный курс мы не смогли – началась война. Я помню, что 22 июня утром нас вызвали в штаб, и там мы услышали речь Молотова. Никто не мог поверить, что Германия осмелится напасть на нашу Родину. Хотя уже в 1940 году было предчувствие, что война будет. В 1942 году наш учебный аэродром начали бомбить, и мы бросились самолёты растаскивать в разные стороны. Тогда никто не погиб, но я понял, что такое война. Вскоре поступил приказ эвакуировать школу, а нас – восемь человек, которые были знакомы с ЛаГГ-3, – отправили в Арзамас, где формировался запасной авиаполк. Я очень хотел на фронт. В части нас первым делом спросили, сколько у нас часов налёта на новых самолётах. Пришлось соврать и сказать, что у меня не 20 минут полётов, а два часа. И вот удивительно – я очень хорошо провёл первые учебные бои. И уже через три месяца оказался в 1-й Воздушной армии в Подмосковье.

– И вот первый вылет…
– Он для меня чуть не закончился сразу после взлёта: я потерял ведущего и оказался один, когда заметил слева направо трассу – три истребителя-«фоккера» (Focke-Wulf-190) меня расстреливают. Понял: ещё немного, и всё – отлетался. Ушёл на вираж, а потом прижался к земле. Отстали, видимо, посчитав, что я убит. А я поднялся, зашёл в хвост к одному из самолётов противника и врезал из пулемёта. Он задымил, а вот упал ли он или нет, я не видел.

– Что чувствует в бою лётчик?
– Воздушный бой – это единоборство, которое проходит как бы в нескольких плоскостях, да ещё и на приличной скорости: сошлись – разошлись. И так несколько раз. В бою самое главное – чувство опасности: крути головой, смотри по сторонам, принимай решения мгновенно. На раздумья времени нет. И ещё везение. Я везунчик: несколько раз ранен, ноги перебиты, горел, падал, а до сих пор жив.

– Были у лётчиков какие-то приметы?
– Суеверий было достаточно. Например, летать в понедельник никто не хотел. А если приходилось, то в этот день были особенно осторожны.

– Как вас сбили?
– Впервые в феврале 43-го под Калугой Focke-Wulf-190 повредил мой Ла-5, я с полузаглохшим двигателем еле дотянул до леса. Во второй раз мне так не повезло. 19 марта 1944 года в небе над Проскурово (ныне Хмельницкий, Украина) я прикрыл самолёт командира звена гвардии капитана Павла Маслякова. Снаряд попал в сиденье под ногами, перебил трубку подачи топлива. Огнём опалило лицо. Я смог выпрыгнуть из самолёта, но высоты не хватило, я тяжело приземлился и от сильного удара отключился. Пришёл в себя, попытался встать – дикая боль: ноги перебиты осколками. Люди в серых шинелях с черепами в петлицах снимают с меня ремень с пистолетом. Плен.

– Долго вы были в плену?
– И тут мне повезло: я не стал говорить на допросе, и меня повезли было расстреливать. Пока солдат заводил автомобиль, из дома, где меня допрашивали, вышел офицер и приказал везти меня в госпиталь. Меня положили на подводу, в которой уже лежал немецкий офицер. А вёз нас полицай-украинец, который тоже хотел меня расстрелять в лесу. Самосуд остановил немец. В лагере меня прооперировали наши же пленные врачи. Когда началось наступление, немцы стали жечь бараки с пленными, а до лазарета не дошли – опять повезло. Потом, уже в нашем госпитале, меня снова «латали»: разрезали бинты на ногах, а там вши. От них начался тиф. Две недели в бреду вёл воздушный бой.

– С такими ранениями наверняка вас должны были отправить в тыл долечиваться...
– Меня отправили в Москву. Здесь меня несколько раз допрашивали офицеры безопасности – плен есть плен. После лечения я на аттестационной комиссии раз пятнадцать присел, оставив палочку в коридоре. Главврач рассмеялся и написал в заключении: «Годен к службе без ограничений». А вот от участия в парадах меня отстранили до тех пор, пока лично Василий Сталин, в ту пору командующий ВВС, не дал на это разрешение.

– Когда вернулись в часть?
– Главное – не когда, а как: моя часть тогда базировалась в Белоруссии, а попутных самолётов туда не было, кроме бомбардировщика. Лётчики согласились подкинуть меня в Барановичи, но вот лететь предстояло в бомболюке. Холодно было на высоте.

– В Барановичах замкомполка был трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб. Удалось с ним полетать?
– Я несколько раз летал в паре с «Бородой» (позывной Кожедуба), пока его постоянный ведомый Дмитрий Титаренко болел. А когда Ивана Никитовича в апреле 45-го на две недели вызвали в Москву, я последние боевые вылеты на Берлин совершал на его «лавочкине». Сейчас этот самолёт стоит в музее Военно-воздушной академии в Монино.

– Последний бой помните?
– Я летел ведомым Александра Куманичкина (на счету которого 31 сбитый немецкий самолёт. – Ред.), недалеко от Берлина мы столкнулись с шестью звеньями – 24 «фокке-вульфа». Пропустить их не могли – позади нас брали Берлин наши войска. У меня закончились патроны, и в этот момент один из самолётов противника вышел на Куманичкина, я пошёл на таран. Немец посмотрел на меня и резко увёл самолёт вниз. Та война для меня закончилась. В том, что победим, не было сомнений даже во время отступления.

Беседовал Виктор Гавриков

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
  1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31