20 июня 2021 04:35

Разделённые

Украинский раскол прошёлся по многим семьям, друзьям, хорошим знакомым

Мы не разговаривали с братом уже больше месяца, хотя у каждого есть и мобильные телефоны, и городские. Он живёт в Николаеве, я – в Москве. А не общаемся, потому что я для него – агрессор, угрожающий независимости Украины. И он для меня – чужой.

Когда-то мама звала нас половинками – так мы были близки. Всегда вместе– в играх, драках. Всегда друг за друга горой. Один начнёт говорить, другой заканчивает. Не помню, чтобы тогда хоть раз поссорились…

Мы родились на Украине, в Николаеве. Брат старше меня на год. Но, чтобы нас не разлучать, родители отдали меня в школу вместе с ним. Все восемь лет сидели за одной партой. Даже в профессии решили быть вместе – как и отец-путеец, железнодорожниками. Только мы выучились на помощника машиниста. Водили поезда по маршрутам Одесса – Джанкой. В родном городе я встретил свою будущую жену. Она у меня москвичка. Отдыхала в Николаеве у родственников. Мы поженились. И я переехал в столицу. Некоторое время работал помощником машиниста. Но условия работы в средней полосе были для меня слишком сложными. Я оказался не готов к тому, чтобы зимой во время осмотра локомотива лазить по пояс в снегу. Замороженными рукавицами, скорчившись, сбивать лёд на узлах ходовой части. То ли дело в родном Николаеве. Прошёл дождь со снегом и через полчаса опять тепло. Брат посмеивался над моими страданиями. Называл южным цветком. Но и поддержал, когда я решил уволиться. Для отца это было трагедией. Он мечтал, чтобы оба его сына посвятили себя железной дороге. И вдруг я его так подвёл. Однако мы с братом решили, что надо быть честными по отношению к делу, которым занимаешься. Он сумел объяснить это отцу, за что я всегда буду ему благодарен. Вот уже почти четверть века тружусь автомехаником и очень люблю свою непростую и грязноватую профессию.

Брат работал помощником машиниста. Лет десять назад получил инвалидность, и ему пришлось уйти из депо. Когда это произошло, я подарил ему часы-паровозик. Надеюсь, он и сейчас начинает каждый свой день по их резвому гудку.

Большое расстояние никак не отдалило нас друг от друга. Редкий день, чтобы мы не разговаривали о детях, потом о внуках…

Вместе пережили и большое несчастье – развод родителей.

Они очень дружно жили. Если и ссорились, то потому, что отец, по мнению матери, слишком много работал. А мать, по мнению отца, думала только о других, а надо о себе. Мама занималась домом. Отец обеспечивал семью. Человек он был основательный, не очень-то общительный. В свободную минуту любил что-то мастерить. И тоже молча. Но, когда началась перестройка, его просто прорвало. Брат со смехом сообщал мне по телефону, как отец, тогда уже пенсионер, утром бежит к открытию киоска и скупает все газеты. Потом с карандашом изучает, что сказал Горбачёв да как ответил Ельцин. Затем выступает на кухне или перед соседями. Отец, убеждённый коммунист, обоих политиков считал ренегатами. А мать вдруг почувствовала себя радикальным демократом. На заявления отца обиженно поджимала губы. То, что зря брат так по этому поводу веселился, я понял, когда родители переехали ко мне в Москву.

У брата тогда заболела жена. И родители нуждались в уходе. Вот мы с ним и решили, что пора мне позаботиться о них. И тут я с ужасом обнаружил, что они, такие добрые, любящие, внимательные, с трудом переносят друг друга. Отец, который раньше ласково называл мать мамочкой, теперь именовал её не иначе как ельцинисткой. Тяжело дыша, сверкая покрасневшими от гнева глазами, он объяснял, тыча в неё пальцем, что вот из таких-то дурочек и рухнула великая страна. Мама тут же ехидно добавляла: «Такая великая, что никто не стал её защищать».

В то время моя семья, как и подавляющее большинство людей, жили не просто. На заводе, где я работал, перестали платить зарплату. У жены ситуация не лучше. Наши двое детей ещё учились в школе. И как жить? Гуманитарка, которую стали получать от собеса мои родители как пенсионеры, оказалась для нас настоящим спасением. Мама, заботливо выкладывая из сумки английские да немецкие пакеты с провизией, приговаривала: «Вот они, истинные друзья». «Вороги, – ворчал отец. – Сначала развалили, теперь милостыню подают». И демонстративно отказывался есть рисовую кашу клятых империалистов. После одной бурной политической ссоры они просто прекратили разговаривать друг с другом. Мама, которая всегда напоминала отцу, когда надо принять лекарство, даже это делать перестала. Отец, который привык жить её заботой, теперь частенько забывал о лечении. И мы с женой весь день на работе. Однажды он в очередной раз пропустил приём таблеток. Случился тяжелейший сердечный приступ. Вызвали «скорую». Отец лежал, совершенно обессиленный, с синими губами. И смотрел на мать страшными глазами. Словно хотел сказать: «Это из-за тебя я сейчас могу умереть». А мать с несчастным лицом жалась к стенке. Но всё равно ничего ему не говорила.

Мы с братом поняли, что так продолжаться больше не может. Он взял мать к себе в Николаев. Отец остался со мной. Так врозь и прожили остаток жизни. Они не передавали друг другу приветы. Не интересовались самочувствием. Словно не было долгих пятидесяти общих счастливых лет. Но я даже представить себе не мог, что через 20 лет эта ситуация повторится, только теперь со мной и братом.
«Позор! – ревел он в телефонную трубку, и так, что слышно было во всей комнате. – Твоя Россия хочет захватить Украину. Крым уже оккупировали. А теперь ваши войска готовы перейти границу. Но мы не сдадимся! Я тоже пойду сражаться за свободу своей дорогой отчизны!»

Этой «твоей Россией» и «моей Украиной» он словно окончательно застолбил границу между нами.

Разговор такой произошёл в конце мая, когда Донецкая и Луганская области объявили свою независимость. Лично я считал, что Украина должна сохранить единство, но стать федеративным государством. До сих пор убеждён, что российское руководство отстаивало именно эту позицию. Но я ничего не объяснял брату. Молчал. И он уже давно ничего не слышал.

Любая пропасть начинается с трещин. Конечно, они были. Да и я их видел…
«Наконец-то, – заявил мой брат, когда распался Советский Союз. – Украина начнёт жить нормально. Сколько можно кормить Россию».

Я не нашёл тогда, что ответить. Не мог осознать, какая вообще страна мне ближе? Украина, где родился, выучился? Или Россия, где сейчас мой дом? Не мог взять в толк, кто кого кормит. Россия, хотя и не такая уж аграрная, но тоже сеет и пашет. Да и разве в этом дело? Мне-то всегда казалось, что в одном государстве негоже вести речь, кто больше кому даёт. Всё должно быть как в семье. Как у нас с братом. Я ещё не понимал, что мы с ним уже не половинки.

Однажды он гордо сообщил, что Николаев стал так называться, поскольку вырос на месте украинского хутора, носящего своё имя в честь святого Николая Угодника, так как все жители тут были шибко верующими. Вот какие это благочестивые люди – украинцы. Хотя имя городу дал Григорий Потёмкин, который в этом месте заложил верфи. Это общеизвестно! Масса документов на этот счёт имеется. И были там не мазанки, а землянки, которые будущие корабелы сами и вырыли. Но я не стал ничего доказывать брату. Подумал: да не всё ли равно. Пусть будет украинский хутор, если ему так хочется. Хотя было обидно. Николаев – русский город. И мы с братом тоже русские. Наши предки пришли сюда из Центральной России, стали работать на этих верфях. А в начале ХХ века – на железнодорожной станции, которая называлась Водопой. Зачем ему отказываться от своей истории? Изобретать другую? Но я так и не задал ему этих вопросов.
«Вам выгодно продавать нам газ по низкой цене, – объяснял он мне. – Вы вкладываете деньги в добрососедские отношения. Народу они бы всё равно не достались. Олигархи бы разворовали. Эх, – вздохнул он. – Несчастная страна Россия». Мне было неприятно это слышать. Вообще-то народу тоже что-то перепадает. Иначе с чего у нас в стране социальные программы работают. Хоть и понемногу, но пенсия всё-таки растёт. И опять я ничего ему не сказал.

Пару лет назад мне потребовалась крупная сумма денег, брат не задумываясь продал свою машину. Всё, казалось, было как всегда. Мы в прямом смысле отдавали последнюю рубашку друг другу. Разговаривали часами. Но оказалось – по мелочам. Трудности быта, здоровье, будущее детей…. Конечно, это важно. Но сейчас я понимаю, куда важнее, что у человека на душе.

С ним происходили поразительные перемены. Он, который обожал железную дорогу, читал публикации о ней, стремился знать, что с ней происходит, постепенно отдалялся и от этого. Мне не раз казалось, что теперь все интересы свелись к одному – его личной вражде с Россией. Но получалось… что и со мной. Я ведь живу именно тут.

Теперь с опозданием я понимаю, что всё это время у моего брата бурлила и пенилась особая жизнь. Скорее всего, в ней были какие-то люди, идеи, события. Она уводила его от меня. И я ничего не сделал, чтобы его остановить. Надо сказать прямо – мне не хотелось спорить. Что-то доказывать. Это ведь так сложно, нервно. А нервов и без того в нашей жизни хватает. Но в результате потерял брата. Свою половинку. А значит, и часть себя.

Я знаю, что сейчас украинский раскол прошёлся по многим семьям, друзьям, хорошим знакомым. Некогда близкие люди не желают знать друг друга. И ведь это уже было, когда распадался Советский Союз. Мы так же делились по территориальному и политическому признаку, оставляя выжженное поле человеческих отношений. И ничему не научились. Конечно, политики несут за это колоссальную ответственность. Но и с себя не надо её снимать. Может, это моё письмо поможет кому-то начать разговаривать с близким человеком о самом важном, о том, что называется внутренняя жизнь. И это будет ещё не поздно...

Валентин Суховей
Москва

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
  1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30