14 июня 2021 00:16

В центре мира – человек

Переводчик и социолог Борис Дубин считает: всё, что происходит в нашей жизни, говорит о нас самих

Любителям зарубежной литературы – испанской, латиноамериканской, французской, польской – хорошо известно имя переводчика Бориса Дубина. В частности, это он открыл русскому читателю Хорхе Луиса Борхеса – знаменитого аргентинского прозаика, поэта и публициста. Также Дубин – крупнейший российский социолог, один из создателей «Левада-Центра», уже больше двух десятков лет изучающий современную Россию.
Недавно ушёл из жизни Габриэль Гарсиа Маркес, и наш разговор начался с этого удивительного литературного, и не только, явления.

– Борис Владимирович, почему мы так полюбили этого писателя, чем он нас так «зацепил», что для нескольких поколений российских читателей стал знаковой фигурой?
– Начнём с того, что Маркесу повезло: он встретил в России замечательных своих переводчиков – Валерия Столбова, Инну Тартериан, Эллу Брагинскую, Людмилу Синявскую. Без их труда широкий читатель и знать не знал бы, кто такой Маркес.
Чем же брали его тексты? С одной стороны, речь шла о какой-то очень сумрачной, тяжёлой, проклятой и абсолютно безысходной жизни на этом пятачке земли, о котором большинство читателей вообще впервые узнали: какая такая Колумбия, в какой части света она находится? С другой стороны, в этом было почти сказочное волшебство, которое выводило происходящее за пределы пятачка земли и за пределы безысходности «Ста лет одиночества», этого «Недоброго часа», страшной, тягостной атмосферы «Полковнику никто не пишет» и других его ранних вещей. Такое соединение локального и всемирного, очень реалистического и даже натуралистического и сказочного, фантастического, мифологического делало его невероятно притягательным для читателей. Плюс его удивительное словесное мастерство. Слово ему совершенно подчинялось, и оно было гостеприимным, открытым, завлекающим читателя не насильственно, а очень радушно.
Маркес стал для нас одновременно воплощением и всего латиноамериканского, и всемирного. Он долго оставался символом нашего открытия навстречу миру. Хотя позже он сочинял другие вещи и писал по-другому. И переводился всё реже. И широкий читатель уже плохо знал его поздние вещи, но вот эта метка осталась. Это уникальная роль. Здесь счастливо сошлись исторические, культурные, географические обстоятельства.

– А можно говорить о том, что мы всё-таки сильнее любили Маркеса, чем другие народы?
– Вообще, его талант притягивал читателей из самых разных стран. Он прошёл по всему миру как пожар. И тому доказательство – несметное количество переводов его книг, экранизаций, интервью. Маркес сумел в своих книгах и подытожить прошлое, и показать сегодняшнее, и вместе с тем предсказать будущее. Это, конечно, великая и очень редкая роль. Мало кому из писателей выпадает такая судьба.

– А сегодня он так же значим и интересен для современных читателей?
– Думаю, что да. Он по сей день актуальный и очень важный писатель. Сегодня его романы воспринимаются ещё более универсальными, ещё более мифологичными, они соприкасаются с тем, что теперь называется фэнтези.

– Вы что-то из Маркеса переводили?
– Нет. Но я с ним однажды случайно встретился. В 1987 году на Московском кинофестивале. Мы тогда немного с ним поговорили. Меня поразило, что такой степени занятости и такого уровня славы человек находит время для вот такой импровизированной беседы. Его благожелательность, радушие и готовность выслушать собеседника и чем-то с ним ещё поделиться – это было здорово. Он мне открыл тогда несколько новых писательских имён латиноамериканской литературы, чьи произведения я потом переводил. И я ему за это благодарен.

– Борис Владимирович, если от вашей переводческой деятельности перейти к вашим социологическим исследованиям, то в одном из них вы приводите цифры, что три четверти россиян – с образованием, профессией, семьями – говорят, что не могут влиять на собственную жизнь, не управляют ею. Но как-то же они получили образование, работают, создали семьи? Значит, решения они принимали, какие-то шаги всё-таки делали.
– Конечно, надо понимать, что заявление человека во время социологического опроса – это одно, а реальное поведение – это другое. Понятно, что три четверти взрослых людей не могут существовать, не принимая каких-то решений и потом не отвечая за них – деньгами, благополучием семьи, статусом, собственным достоинством. Но при этом именно столько людей сегодня в России предпочитают говорить о том, что они не могут влиять на свою жизнь. Конечно, определённый элемент реальности в этих ответах есть. Имеется в виду то, что люди не знают, как включиться в гражданскую жизнь, в какие-то политические акции, в профессиональные сообщества. Не знают отчасти потому, что не хотят знать, а отчасти оттого, что у них никогда не было практики такого реального коллективного существования, когда не порукой связаны – ты отвечаешь за всех и ты всех подводишь, – а когда люди объединены интересами, приязнью, доверием, желанием делать что-то вместе и ценят эту совместность. Надо сказать, что таких микросообществ в России сегодня не так мало. Просто СМИ об этом редко рассказывают.

– В таких микросообществах, видимо, наше будущее?
– Хорошим сценарием было бы формирование в России общества, отдельного от государства. Желательно было бы создание широкого – не придумаю другого слова – фронта разнообразных движений, трибун, клубов, объединений, инициативных групп, самостоятельных и связанных друг с другом. Но они требуют гласной критики, внимания и уважения к чужим мнениям, работающего закона и независимого суда. Борьба за свободу может быть в подполье, но сама свобода в подполье не возникает.

– Нынешний, как говорят социологи, базовый российский человек не хочет потрясений, войн, но вместе с тем он не желает свободы и ответственности. Моя хата с краю – эта установка в жизни является нашей национальной чертой или следствием тяжёлой жизни?
– Я бы сказал, что эти две вещи связаны друг с другом. Непростая жизнь не марсианами же установлена, а этими же самыми людьми. Но сегодня, кажется, допустимо говорить уже о конце равнодушного принятия российскими гражданами власти и созданного ею порядка. Это отчасти качественно другое состояние страны.
Если Россия большинства по-прежнему сосредоточена на сегодняшнем выживании, утешает себя телевизионными картинками и не планирует жизнь дальше, чем на несколько месяцев, то для России меньшинства вопрос о будущем центральный.

– В одной из ваших работ прочла, что русский человек в своём большинстве определяет себя через «не». То есть нам легче проявлять себя через негативные чувства, через образы врагов, чем через какой-то позитив. Почему так сложилось?
– Это прежде всего показатель несамостоятельности человека. Такое самоопределение от противного показывает, что решает не сам человек, что он отталкивается от кого-то другого и в этом смысле зависит от него. Так что скорее этот другой является источником смысла, он контролирует ситуацию. Эта несамостоятельность, зависимость и человека, и большого социума сказываются и в чувстве национальной неполноценности, и в стремлении это обиженное национальное самолюбие как-то компенсировать или за чей-то счёт преодолеть.

– А как выбираться из такой несамостоятельности, нежелания брать на себя ответственность?
– Только становиться самостоятельным. И делать это с помощью таких же людей, которые тоже решили быть самостоятельными. А у многих существует непереходимый барьер между тем, чтобы быть самостоятельным и быть вместе с кем-то. А такого барьера не должно быть. Современная цивилизация, культура научились соединять индивидуальные интересы человека с интересами других людей.

– Замечательным примером такого вот соединения общих и частных интересов стала Олимпиада в Сочи, которая нас всех так хорошо объединила. По сочинскому олимпийскому форуму тоже можно судить о нас нынешних? – Всё, что происходит в нашей жизни, в каком-то смысле говорит о нас. Понятно, что и организована Олимпиада во многом была ради этого и подаётся, воспринимается она во многом как поединок не спортсменов и даже не команд, а поединок стран. При этом я не хочу никоим образом бросить тень на спортсменов, которые готовятся, выкладываются и действительно чего-то добиваются. Безусловно, они вызывают уважение. Но речь не о том, кто пляшет на сцене, а кто придумал постановку и как её воспринимают зрители.
Очень значительная часть россиян (где-то две трети) считают, что нашей стране недодано в мире уважения, что на протяжении многих лет нам недостаёт убедительных побед, которые могли бы то ли придать, то ли вернуть России то чувство триумфа на некой всемирной сцене, которое у неё будто бы было в советские времена. В большой мере главные люди сегодняшней власти тоже выражают такого рода чувства.

– Вы говорите о соревновании стран, но мир сегодня так перемешан, и национальные границы часто стёрты.
– Конечно, в современном мире не так много осталось символов, которые связываются с национальным государством. Нынче мир устроен другим образом. Нельзя сказать, что в нём нет национальных государств. Они есть. Но их значение совершенно не то, что было в конце XIX – первой половине XX века. Поэтому, конечно, более адекватным было бы такое восприятие: если ты следишь, к примеру, за соревнованиями, то обращай внимание на то, что делают спортсмены, а не на то, кого и в каком качестве они представляют. И мне кажется, вот такая индивидуалистическая точка зрения даёт не меньше эмоций для восприятия того же спорта, равно как и искусства, и науки. И наша неубывающая любовь к Маркесу, с которой мы начали беседу, яркое этому подтверждение.

Беседовала
Елена Алексеева

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
  1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30